— Мне очень больно, сударь! — сказал Огастес. — Я попросил бы вашего разрешения удалиться.

— Видите ли, дитя мое, — мягко ответил ему глава фирмы, — этот господин в подтверждение своих удивительных притязаний…

«Удивительных притязаний»!.. «Этот господин»! — возликовал в душе Огастес Карб. — Значит, я угадал!.."

— Мне не о чем с ним разговаривать, — устало заявил Аврелий. — Пусть он уйдет. И, ради бога, поскорей!

— Вы мне еще потребуетесь, — сказал глава фирмы, когда преданный секретарь был уже в дверях. — Загляните ко мне минут через двадцать. А теперь, — обратился он к Аврелию, — я хотел бы сказать вам несколько слов перед тем, как мы с вами расстанемся. По совести говоря, явись вы ко мне месяца три тому назад, я бы, ни минуты не колеблясь, отправил вас в тюрьму. Но после этой фантастической истории, приключившейся с Томазо Магарафом, я не нахожу в себе сил для того, чтобы позвонить в полицию. Конечно, девятьсот девяносто девять шансов из тысячи за то, что вы не особенно умелый аферист, хотя, по-видимому, и незаурядный актер. Но один шанс, один шанс из тысячи!.. Я пытаюсь себя убедить, что есть этот один шанс на тысячу. Теперь поставьте себя, друг мой, на мое место. К вам является совершенно неизвестный молодой человек, абсолютно ничем — ни ростом, ни голосом, ни лицом — не похожий на вашего брата, и заявляет, что он — ваш младший брат. Какие же доказательства он предъявляет? Сомнительного происхождения особые приметы и кое-какие сведения, которые он мог получить у любого нашего лакея… или у того же Карба, с которым вы так нелюбезно обошлись. Согласитесь, что если бы даже Карб подтвердил ваши притязания, я все же имел все основания не верить. Я уже немолод, друг мой, я знаю, какую власть имеют деньги над совестью бедных людей, особенно если они честолюбивы. Но Огастес Карб оказался честным, преданным и прямодушным молодым человеком…

— Он мерзавец! — воскликнул Аврелий, задрожав от возмущения. — Боже мой, как ты ошибаешься, Примо! Этот Карб неслыханный мерзавец!

— …Прямодушным и честным молодым человеком, — ласково, но настойчиво повторил Примо Падреле, — и я очень рад, что не ошибся в нем. Покорнейше прошу вас, не перебивайте, — чуть заметно повысил он голос, увидев, что Аврелий снова собирается заговорить. — Мой брат в отъезде вот уже седьмую неделю. От него не было за это время ни одного письма. Правда, он никогда не баловал меня письмами с пути, хотя я ни на минуту не сомневался и не сомневаюсь в его горячей любви ко мне. Итак, шестинедельное отсутствие — и ни одного письма. И вдруг является молодой человек, заявляющий, что он и есть мой брат. Первой моей мыслью было, что вы убили Аврелия или каким-нибудь другим способом навсегда устранили его со своего пути. Но теперь я усомнился. Я верю в провидение, которое не захочет оставить меня на склоне моих лет без единственного, горячо любимого брата. Что-то говорит мне, что вы не убийца, — не перебивайте меня, — нет, вы не убийца. Я верю голосу сердца, — он меня очень редко обманывает, — вы впервые пошли по пути преступления и порока. Я добрый христианин, и мне не хочется делать вас несчастным на всю жизнь. Одумайтесь, друг мой! Хлеб, добытый преступной рукой, горек и не насыщает. Сегодня, в день моего рождения, я во имя моего несчастного брата говорю вам: опомнитесь! Уходите с миром, и пусть рука господня поведет вас по стезе труда и чистой, праведной жизни!

Примо Падреле кротко вздохнул, давая тем самым понять, что даже самые неприятные разговоры приходят к концу и что Аврелию пора покинуть кабинет.