И что же? Не прошло и недели, как юный Кадмий, освобожденный от сатанинских пут Антонио, снова стал чахнуть и через несколько дней тихо умер на руках своего отца. Тем самым было окончательно разбито упорное неверие Амврозия Заргарума, перед ним в ослепительном сиянии открылась истина, и он тут же, под мостом, принял смерть, закрыв глаза, крепко стиснув зубы и не промолвив ни слова, окруженный толпой монахов, растроганно певших славу всевышнему, кроткому и милосердному, вездесущему и всемогущему.

Так души Амврозия и Кадмия Заргарумов уже находившиеся, как потом подсчитал отец инквизитор всего в пяти локтях от геенны огненной, были все же спасены святой инквизицией от вечных мук и сейчас в вечном блаженстве пребывают под сенью райских кущ.

На этом кончался напечатанный на второй странице газеты рассказ.

На соседней странице была помещена беседа с «одним из старейших врачей города» доктором Лойзом. Он, по просьбе редакции, высказывал свои соображения об «эликсире Береники» и предстоящих инъекциях. Доктор Лойз не мог утвердительно заявить, опасны или не опасны для животных эти инъекции, обязательно ли животные вырастут, а если вырастут, то останутся ли они после этого в живых достаточно долгое время. Конечно, если бы за каждым из этих животных мог ухаживать сам доктор Попф, то доктор Лойз не сомневался бы в самых благоприятных результатах, но ведь на это рассчитывать не приходится. Точно так же старейший врач Бакбука не мог с определенностью гарантировать, что мясо животных-скороспелок будет съедобным и безвредным.

На первый взгляд в этой небольшой беседе не было ничего преднамеренно порочащего изобретение доктора Попфа. Откуда, в самом деле, знать этому дряхлому врачу, давно уже не интересующемуся наукой, опасны или не опасны будут прививки эликсира! Тем более что каждый человек имеет законное право сомневаться во всяком новом изобретении, которое еще не проверено на практике. Но самый тон беседы не вызывал сомнения: она должна была подорвать доверие к «эликсиру Береники».

Между прочим, те, кто внимательно прочел и рассказ о Заргаруме, и беседу с доктором Лойзом, невольно обратили внимание на любопытную подробность: в обоих случаях опасность для города несли люди приезжие. В первом случае некто Антонио, во втором — доктор Стифен Попф.

Но мало ли какие встречаются в газетах совпадения! Тем более, что следовало ожидать в следующем номере подробного разъяснения со стороны доктора Попфа. Некоторые читатели, самые бывалые, удивлялись, почему редактор не догадался сразу попросить у Попфа статейки и поместить ее тут же, рядом с беседой, а не держать своих читателей в состоянии недоумения до вторника.

Но никто из бакбукцев не подозревал, накануне каких событий находится его город. Во всяком случае, люди спокойно позавтракали, отдохнули, принарядились и не спеша отправились в собор на воскресную мессу. А так как кто-то пустил по городу слух, что отец Франциск собирается на этот раз произнести проповедь исключительной важности, то прихожан набилось в собор словно в день святого Фортуната: настоятель собора считался лучшим из ораторов епархии.

И вот месса пришла к концу. В последний раз прогремели могучие аккорды органа, и на кафедре возникла округлая фигура отца Франциска. Он поправил сбившиеся манжеты, осенил широким крестным знамением прихожан, в том числе и господина Синдирака Цфардейа. Острые, растопыренные уши представителя акционерного общества «Тормоз» горели на ярком полуденном солнце, как алые крылья зловещей бабочки. Отец Франциск оперся руками о парапет кафедры и промолвил:

— Дорогие братья мои!

Голос его был так тих и печален, что слушатели содрогнулись в предчувствии чего-то необычного и страшного.

— Дорогие братья мои и сестры во Христе, — с силой повторил свое обращение отец Франциск, и в голосе его прозвучали одновременно скорбь и тревога.