Компьютер был все еще не выключен.

—Тут. — Я показал, как сидел перед экраном. — И вдруг…

Я обернулся к звонку, висевшему у двери под потолком.

— Фью… Фью… Фью…

Полицейские снова поощрительно закивали.

Офицер попросил мое удостоверение личности, я представил его не без секундного колебания. Он переписал мои данные.

Спросил о чем-то, показав на прихожую.

Я понял, что никогда не смогу объяснить полицейским свою версию, поэтому предложил:

— Кофе?

Они отказались, все еще поглядывая на меня.

Офицер с листочками на погонах — что-то вроде старшего лейтенанта — поднялся, обвел взглядом книжную полку. Внимание его привлек том «Советского Энциклопедического Словаря» с его полутора тысячами страниц убористого текста.

Офицер взял его с полки, полистал. Потом взвесил на ладони.

Полицейские заулыбались. Мне показалось, что прежде им не приходилось видеть столь солидное и абсолютно, по их мнению, ненужное издание, поскольку оно было не на иврите и не на английском.

В квартиру вошел еще один полицейский. За ним появилась симпатичная, всегда немного печальная блондинка по имени Шарон, старшая по подъезду, уроженка Румынии, оказавшаяся случайно не на работе.

Я догадался, что меня обеспечили переводчиком.

Но полицейские уже поднялись.

Покидая квартиру, офицер прошел по салону, вмешавшему одновременно кабинет и кухню, задумчиво открыл кухонный шкаф, что-то сказал. Я не понял.

Не прощаясь, стражи порядка потянулись к двери.

— Что случилось?

Шарон говорила со мной медленно, на намеренно обедненном иврите.

Ситуация напоминала старый, с бородой, анекдот, происхождение которого молва приписывала случаю, происшедшему с поэтом Расулом Гамзатовым.

«— Пожалуйста, один кофе… — попросила знаменитость в буфете московского Дома литераторов.

Дипломированные буфетчицы Дома переглянулись.

«Один кофе!» А не «одно», как у этой шушеры, которая тут постоянно пасется…

Знаменитость продолжила:

— И один булка…»

Примерно так мы объяснялись со старшей по подъезду.

Я подвел ее к двери, вышел на лестничную площадку и показал положение, в котором находился раненый. Потом продемонстрировал место в прихожей, где он лежал. Шарон кивала, сочувственно поглядывая на меня.

Она мне симпатизировала: я не выбрасывал пакеты с мусором из окна, аккуратно оплачивал уборку подъезда, не водил проституток. В конфликте с марокканкой, проживавшей подо мной, Шарон держала мою сторону.

Я, как мог, обрисовал внешность и одежду убитого.

— Молодой… Черный… В джинсах…

— Эйфо? — спросила она, уходя, улыбнувшись в последний раз грустной своей улыбкой.

Я не понял.

«Где?» — спрашивала она.

—Ма «эйфо»?

«Что „где“?»

Черт возьми!

«Один булка…»

Она спрашивала про труп.

К прибытию полиции трупа в моей квартире не оказалось!

Это было на другой день после звонка в редакцию.

Банк выглядел солидно, занимал огромный, отделанный заново светлый особняк с широкой парадной лестницей, имеющей круговые галереи на всех четырех этажах.

Секьюрити внизу пропустили меня, лишь мельком взглянув на просроченное редакционное удостоверение,

Тут не грешили бдительностью.

Между тем начиная с девяноста четвертого года, после первого нападения на коммерческий банк, когда преступники захватили в центральном офисе «Тори-банка» почти миллиард в валюте, в Москве существовала прямая угроза любому кредитному учреждению.