— Может, поставить дверь поплотнее?

Она улыбнулась.

— Мне кажется, что наша с тобой любовь немыслима без этого, и она все должна слышать.

— …и я поняла, что они… занимаются этим, — докончила Пенни голосом, в котором сквозили торжествующие нотки.

Барбара вздохнула.

— А вот мне никак не удается ничего такого услышать. Родители целуются нечасто. А если это происходит, то не у меня на глазах. На ночь они закрывают дверь, а встают рано, еще до меня. Вот было бы здорово как-нибудь послушать. Наверное, они не так уж много этим занимаются. — Последовала секундная пауза. — Значит, твоя мама так и сказала — почесать, чтобы унять зуд?

— Нет, она говорила, что все должно быть иначе. Хотя, когда этим занимаются дети, так и есть. А еще она сравнила это с чем-то еще… сейчас вспомню. А-а, со спортивными занятиями после уроков.

Они хихикнули.

— Футбол, софтбол, гимнастика и траханье, — уже громче произнесла Барбара. — Можно повесить расписание на доске объявлений, и мы бы отмечали, на каких занятиях мы уже…

— Тс-с! — шикнула на нее Пенни.

Она слегка понизила голос.

— Но разве тебе не хотелось бы попробовать? Узнать, что это такое на самом деле? А то, знаешь, все говорят, что это классно, а когда не понимаешь, о чем говорят, чувствуешь себя такой дурой. Начинаешь думать, что они уже совсем взрослые, а ты еще ребенок.

— А вот мама говорит, что нужно подождать, пока не встретится человек, которого я на самом деле полюблю, с которым у нас будет все общее. Вот тогда это и будет любовь, а не только траханье.

Гарт поцеловал Сабрину в щеку.

— Какая все-таки умница мама у Пенни, — пробормотал он.

— Не может быть, чтобы она так сказала! — воскликнула Барбара. — Да ну? Твоя мать что, в самом деле так выражается, когда ты рядом?

— Конечно. Ну, она нечасто так говорит, считает, что это не очень хорошее слово. Но, знаешь, как-то раз я сказала ей, что ребята в школе говорят: потрахаться, помастурбировать… словом, ты понимаешь. Вот тогда мы обо всем и поговорили.

— Ну, ей легко говорить. Она может говорить и о зуде, и обо всем остальном — ведь она не ходит в школу. А с чего ты взяла, что нужно ей верить?

— Она говорит, что они — еще дети, — продолжала стоять на своем Пенни, — а если и насмехаются над нами, то, наверное, потому, что боятся, но не хотят в этом признаться.

Воцарилось молчание.

— Она думает, что они боятся?

— Да, она так и сказала. Сказала, что они слишком далеко зашли и теперь не знают, как выбраться. Примерно так.

— Ну… не знаю. Не думаю, что они боялись. Про них не скажешь, что вчера вечером им было страшно.

— Спорим, было!

— Нет, не было. И Арни с Верой не было страшно, когда они пошли в спальню.

— Ты что, наблюдала за ними?

— Нет, они закрыли за собой дверь.

— Тогда откуда ты знаешь, что они там делали?

— Они сами сказали, когда вернулись.

— И что ты стала делать? Ты ведь не спустилась сразу вниз. Ты что, тоже попробовала?

— Вроде да.

— Правда? Ты ничего мне не сказала!

— Я хотела рассказать сегодня.

— …?

— Я пробовала травку. Ребята ее нюхали.

— Ты пробовала травку?

— Чуть-чуть.

— Это сколько — чуть-чуть?

— Не знаю.