— Ты за мной наблюдала? — спросил я.

— Не валяй дурака.

— Твой несносный робот на меня игриво смотрит.

— У него есть собственный разум. Может, он счел тебя интересным.

Я вспомнил, что говорил Энтони Бут о прототипе АРЭСН. О своем первом детище. Не очень умное, но еще учится.

Джули рассказала мне о своей работе и о ресторане, в котором проводила вечер:

— Он называется «Де ультиеме халлусинати», — сообщила она. — Это переводится примерно как «Полный отпад». И название не лжет, Диксон. Дивное заведение столетней давности в стиле арт-нуво, набитое золотыми статуями и витражами. Поистине потрясающе. Оно компенсировало занудство моих сотрапезников. Я пришлю тебе фото.

— Кто делал последнее, которое ты мне прислала? То, в кафе?

— Тим.

— Тим?

— Тим Лейленд. Мой сообщник по преступлению, по этой вылазке. Вы встречались. Ему сорок с чем-то лет, дурацкий конский хвостик, жуткие гавайские рубашки.

— Он составлял тебе компанию?

— Здесь нешуточная затея. Даже мне иногда нужна помощь, а Тим говорит по-французски лучше меня. — Пауза. Мертвый воздух затрещал у меня в ухе.

— У тебя что-то случилось, — сказала Джули. — И не пытайся отрицать.

— Кажется, я все глубже влезаю в это дело об убийстве.

— Той несчастной девушки?

— Ее самой.

Я выбрался на террасу, под мягкую и тонкую противомоскитную сетку. Архимед наблюдал за мной со своего поста через стеклянную дверь.

— Ты можешь об этом рассказать? — спросила Джулии.

— Да нечего особенно рассказывать.

— Это касается компьютера? Давай, Диксон, рассказывай.

Она пыталась относиться к этому легко. Она знала официальную версию произошедшего в Спиталфилдсе. Но знала также, что я не могу собраться с духом и рассказать ей всю правду. То была одна из причин, по которой мы расстались. Это — и еще мое упрямство, поглощенность собой, приступы черной меланхолии, внезапные вспышки тоски и общая надломленность. Я ответил Джули, стараясь говорить небрежно:

— Если бы у твоего телефона имелась защита, как у полицейской сети, то почему бы и нет.

— Телефоны с шифрованием здесь не запрещены. Они законны везде, кроме Британии и Китая, да еще пары репрессивных режимов. Я могу сходить, в открытую купить такой прямо сейчас, и никто ни о чем не спросит. Подумай о качестве снимков, которые я тогда смогу тебе прислать, Диксон.

— Сколько ты выпила в ресторане?

— У меня опять язык развязался?

— Немного.

— Я выпила три бокала белого вина, а теперь потягиваю джин с тоником из мини-бара. Давай, Диксон, поделись со мной информацией. Поговорить всегда полезно.

— Так вот ты мне и расскажи, как ты там. Женщины слишком чувствительны к оттенкам голоса.

Даже по телефону. Даже в подпитии.

— Фу! — фыркнула Джули. — Иди к черту!

— Прости. У меня выдался скверный вечер.

— А ты не отыгрывайся на мне.

— Давай поговорим, Джули. О чем хочешь.

— Не будь ты так поглощен собой, понял бы, что меня задевает, когда я вижу, как ты страдаешь, а я не могу к тебе приблизиться.

— На самом деле ничего такого, о чем стоит рассказывать. Просто я сегодня весь день занимался этим делом.

— Я верю в тебя, Диксон. Ты это знаешь. Не верь я в тебя, прежде всего, я бы перестала тебе звонить. Ведь это же хорошо, правда, что ты делаешь какую-то настоящую полицейскую работу?

— Надеюсь, — ответил я.