Свечин не задал данного вопроса, но самое удивительное даже не в этом. Он слыл «лояльным» к Императору и по должности обязан был немедленно предпринять меры, чтобы защитить государственную безопасность и спасти особу Монарха. Или, по крайней мере, донести Самодержцу об открывшемся злоумышлении. Но ничего этого генерал не сделал. Мало того: он «дал слово» Панину, что сохранит весь разговор в тайне, «будто его вообще не было».

На этом «обработка» генерал-губернатора не завершилась. Через некоторое время Свечина посетил адмирал Рибас. Беседа имела несколько иной характер и завершилась просто пафосной сценой «единения верноподданных». В отличие от Панина Рибас был менее многословен и спросил генерала: «Что бы Вы сделали, если бы разразился бунт (хотя в данный момент я не считаю, что он возможен) и Вы должны были решиться поддержать его или выступить против?» Ответ соответствовал и уставу, и долгу верноподданного: «Я последовал бы требованию чести и остался бы верен своей присяге». После этих слов с Рибасом случился нервный приступ восторга. «Адмирал бросился мне на шею, дружески обнял меня и посоветовал всегда оставаться верным своему долгу».

Заговорщики убедились, что со Свечиным договориться невозможно; если он и не выдаст, то и не поможет, а помощь генерал-губернатора была чрезвычайно важна и необходима. Был запущен «механизм интриги» и, как заключил Свечин, «спустя два дня, я утром был назначен сенатором, а вечером отставлен от службы». Пост генерал-губернатора опять перешёл к главному заговорщику— Палену…

Потом люди, подобные Свечину, объясняли свое молчание опасениями массовых расправ, которые неминуемо последовали бы, если бы Императору Павлу стало известно о заговоре и открылись бы имена заговорщиков. Потому и молчали, становясь не только немыми свидетелями грядущей трагедии, но и её невольными соучастниками…

К началу 1801 года план заговора был готов окончательно; заговорщики бессчетное множество раз его обсудили. Кругом были «свои» люди — или соучастники, или надёжные молчуны. Оставалась фактически одна фигура, которая мешала злоумышленникам: граф Фёдор Васильевич Ростопчин. Он был слишком крупным деятелем, сосредоточившим в своих руках внешнюю политику, дела Сената и почтового ведомства. Он совсем не был «молчуном». Панина и Палена ненавидел, Кутайсова презирал, а прочей «мелочи» даже и внимания не уделял. Для заговорщиков Ростопчин был невыносим еще и потому, что был сторонником сближения с Францией и относился к числу англофобов.

Император испытывал к Ростопчину смешанные чувства. С одной стороны, ценил и уважал его знания и опыт, его смелые высказывания при обсуждении государственных дел, которые другим бы и в голову не пришло оглашать, К тому же Ростопчин никогда не прятал глаз, не отводил взгляда и даже, позволяя себе порой спорить с Самодержцем, смотрел всегда прямо. Но, с другой стороны, Ростопчин вел себя нередко вызывающе, чуть ли не последними словами поносил разных должностных лиц.

Все заговорщики сходились в едином мнении: Ростопчина «надо валить». И добились они этого путем мастерской по подлости интриги, Как главе почтового ведомства, в январе 1801 года Ростопчину было доставлено анонимное письмо, в котором содержались весьма резкие высказывания об Императоре, Ростопчину было одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это дело рук «негодяя Панина», Он слишком хорошо знал и почерк, и натуру этого «слизняка» и немедленно, без всяких дополнительных проверок, решил доложить о «преступном письме» Императору.

Однако, как оказалось, «совершенно неожиданно» обнаружился «истинный автор письма», о чём и было сообщено Императору, Павел Петрович, не терпевший клеветы, усмотрел в действиях Ростопчина подлую интригу, попытку его руками свести счеты с Паниным.