Можайкинские, благодаря овощехранилищу, спасли картофель, морковь, лук, свеклу. Каким-то неведомым чутьем они успели вовремя спасти приличное поголовье кур и уток. Половина всех снесенных яиц шла на восстановление популяции. Жителям деревень привыкшим покупать готовых птенцов на птицефабриках пришлось заново вспоминать, как разводить домашнюю птицу. В трудах и заботах дни шли за днями, становясь обыденностью, похожей на жизнь предков тысячу и более лет назад.

Екатеринославка и Можайкино превратились в два центра мира, связанные между собой экономическими, хозяйственными и родственными отношениями. В первом главой с огромным нежеланием со стороны избираемого, был выбран Харинский Игнат. Он совершенно не желал брать на себя ответственность и пытался сбагрить её на Матвея Леонидовича, будто бы тот сторонний человек и будет беспристрастен по отношению к деревенским. Только все знали, что Матвей с внуком готовы в любой подходящий момент уйти. Такого временного руководителя не желал никто. Пытались избрать инженера Александра, но он категорически не согласился и сказал, что уйдет с Матвеем, если на него станут наседать. Пришлось стать главой Игнату без всякого желания, но смирившись, и приняв выбор односельчан, он начал проводить ту политику, которую от него ждали.

Игнат начал координировать людей, определять какие работы необходимо производить сейчас, какие отложить и чем заинтересовать соседнее село, чтобы выгодно обменяться. Он постоянно курсировал между своей деревней и Можайкино. Впрочем, Вера Петровна, глава соседнего села, появлялась в Екатеринославке не реже.

Матвей Леонидович добровольно попал в бригаду из трех человек, которая занималась сбором годного строительного материала, с помощью которого можно было перегородить в штольне жилые уголки. Тачка Марии Алексеевны пригодилась для этих работ как нельзя кстати, перевозя за один прием по полтора центнера груза. Матвей перестал различать один день от другого, помня только натоптанную дорогу между очередными развалинами и дорогой к штольне. Он с сожалением смотрел на собственную обувь, с каждым днем становящуюся все обветшалее.

Ему повезло, на разборе очередного дома Матвей наткнулся на подпол, в котором чудом сохранились кирзовые сапоги, обильно покрытые ваксой с белым налетом, следами перенесенного жара. На белой петельке, пришитой к голенищу с внутренней стороны, стояла печать с датой, указывающей, что они были произведены еще в стародавние советские времена. Наверное, хозяин дома забыл о них. Сапоги пришлись впору.

— Ну, жених на выданье. — Мария Алексеевна сразу заметила на Матвее обновку. — Была бы на тридцать лет моложе, непременно посваталась бы.

— Да уж, конечно, жених. — Усмехнулся Матвей. — Одинокий дед с прицепом.

— Дед — это состояние тела, а не души. Я даже в свои восемьдесят с гаком не чувствую себя старухой. И хорошо, что сейчас не осталось зеркал, это помогает мне жить в иллюзии, что я еще ничего.

— Да вы еще ничего. — Сделал Матвей комплимент.

— Озорник. — Мария Алексеевна погрозила пальцем.

Несмотря на свой возраст, бывшая директор школы сохраняла потрясающий оптимизм, чувство юмора и работоспособность. Женщины даже побаивались ее, потому что она старалась руководить всеми процессами в штольне. Иногда она вела себя с ними, как строгая учительница, которая могла вызвать в школу родителей. Игнату бывшая директриса стала отличным подспорьем, позволяя не отвлекаться на некоторые хозяйственные задачи. Через нее он транслировал свои пожелания, а она воплощала их, наполняя собственное существование привычным смыслом.

— Была директором школы, а теперь я директор штольни. — Шутила она.