Он приближается. От него пахнет дорогим парфюмом. Мы смотрим друг другу в глаза.

Я облизываю сухие губы. Я ответил бы что-нибудь, если бы под креслом (я знаю) не валялась пустая бутылка из-под виски. Если бы я не был небритым и немытым. Если бы от меня не разило многодневным перегаром.

А еще у меня, кажется, сломан зуб.

— Пожалуй, не нужно спешить, — размышляет Жорик вслух. — Наш доктор утомился за ночь. Вредно ему так много работать, — оборачивается Жорик к Маринке. — Совершенно теряет человеческий облик. А что он тут вытворял на прошлой неделе, это просто не передать.

Я вцепляюсь пальцами в поручни.

— Ты зря так, Георгий, — шепчу я еле слышно.

— Он опять недоволен, — удивляется Жорик. — Вон какой вискарь пьет. А всё недоволен.

— Маринка, не слушай его, — прошу я. — Я больше на него не работаю. Хватит мне этого… дерьма…

— И верно, хватит, — с удовольствием говорит Жорик. — Пора нашему Артему в отпуск. Отдохнуть, успокоиться. Печень подлечить. Устроить тебя в санаторий?

Я снова гляжу ему в глаза. Он улыбается одними губами.

— Я же про тебя все знаю, — говорю я. — Я же всё видел. Ты бешеный зверь. Ты же больной на всю голову.

— Остынь, доктор. — Жорик кладет жирную лапу мне на плечо. — Если кто тут и бешеный, так это ты. Хорошо еще, привязать вовремя успели… Ну что ты там видел? У тебя уже галлюцинации?

Он улыбается. А сам легонько, двумя пальцами трогает меня за подбородок. Гладит по шее. Перед глазами у меня вертятся огненные колеса. Если он нажмет чуть сильнее, я потеряю сознание.

Но он отступается. Ласково похлопывает меня по щеке.

— Тебе романы писать нужно, — говорит он мне. — Про шпионов. С твоей-то фантазией.

Я глотаю ртом воздух, как рыба на песке. Но Георгий Константинович больше не обращает на меня внимания. Присаживается на край стола. Протягивает руку, и Маринка послушно делает шаг навстречу. Словно дочка к любимому папе.

— Ну, не бойся, — говорит он. — Иди сюда, киска.

Его светлый льняной пиджак от Cortigiani слегка помят и от этого смотрится еще дороже. Маринка нерешительно кладет ладонь ему на колено. У нее длинные пальцы с перламутровыми ноготками. Хороший лак, и маникюр сделан красиво.

Жорик накрывает ее ладошку своей, тяжелой.

— Теперь все будет хорошо, — шепчет он ей на ухо. — Не бойся, в интернат я тебя не верну… или хочешь, съездим с девчонками попрощаться?

— Нет, — отвечает Маринка.

— Вот и славно. Ты просто умница. И ты такая красивая. Сделаем тебе загранпаспорт, поедем жить в Испанию. Хочешь в Испанию?

— Да, — отвечает она.

Все это время я тщетно пробую вырваться.

— М-маринка…

Она оглядывается. Ее глаза поблескивают из-под аккуратно подстриженной челки.

— Ты же не можешь так.

Георгий Константинович легонько придерживает ее за руку. Она высвобождается. Приглаживает волосы. Я так любил этот ее жест.

— Прости, Артем, — говорит она. — Ты знаешь… я больше не верю тебе. Раньше верила, а теперь нет.

— Маринка. Всё совсем не так, как ты думаешь. Послушай меня, пожалуйста…

Маринка грустно улыбается.

— Я хотела на тебя посмотреть, — говорит она. — Но слушать тебя я больше не хочу.

Георгий Константинович пожимает плечами и обращает взоры к небу — вернее сказать, к низкому потолку этого гребаного подвала.