Я закрываю глаза. Голос становится яснее, будто приемник настроили.

«Ты, наверно, был прав, — говорит Таня. — Наш Жако боялся оставаться один, поэтому и помер».

«Не говори глупости», — отзываюсь я беззвучно.

«К людям это тоже относится».

«Успокойся, — говорю я с ней, как с живой. — Я не хочу тебя оставлять. Ты же всегда меня вытаскивала… теперь моя очередь».

«Я не обижусь. Мне даже не больно».

Ее рука холодеет. Я больше не слышу ее голос. Она уже где-то далеко, но я не уверен, что когда-нибудь смогу попасть туда же.

Сирены визжат: это прибыла полиция, а вслед за ней — и местная «скорая помощь». Я поднимаю голову. С дороги воняет гарью. Кузов «рэйнджровера» уже не белый, а грязно-бурый, от встречного «мерседеса» вообще ничего не осталось.

Какие-то люди спускаются с обрыва. Тащат носилки.

— Она умерла, — говорю я.

Санитар смотрит на меня участливо. Он меня понимает — наверно, он из Югославии или Болгарии. Он хлопает меня по плечу, как футболисты своего вратаря после пропущенного пенальти.

— Не плачь, — говорит он. — Выпей.

Лекарство довольно вкусное.

Какие-то люди в штатском разговаривают со мной по-английски. Фотографируют. На мне — ни царапины. Только кровь по-прежнему приливает к голове, и в висках звенит.

— Тот мертвый человек в белом джипе, он вам известен? — спрашивает полицейский на ломаном английском.

— F…ck, — отвечаю я.

— С вами все в порядке? — удивляется полицейский. — Пойдемте. Я отвезу вас в отель.

На полицейской машине — синие мигалки. Здесь такое яркое солнце, что даже в глазах темнеет. А может, это фотовспышки на финише? Остается только споткнуться и рухнуть на дорожку под рев трибун. Что я и делаю.

* * *

На следующий день доктор-испанец, смуглый и бодрый, встретил меня в холле госпиталя. «She's getting better», — сообщил он, пожимая мне руку. Взглянул на меня, и его улыбка растаяла.

Мы шли по коридору с картинками на стенах — с цветами и зверюшками. Мне запомнилась одна фотография: на ней серый попугай висел вниз головой, цепляясь клювом за ветку. У двери палаты доктор замедлил шаг. «You first», — предложил он.

Ее лицо было грустным и таким милым, что у меня сжалось сердце. Доктор улыбнулся и вышел, и тогда я присел на постель рядом с ней.

— Так жалко Таню, — говорит Маринка. — Они меня закормили успокоительным. А ты все не идешь и не идешь.

— Тебя скоро выпустят. Я попрошу, чтобы поскорее.

Маринка не откликается. Орхидея в вазе на столе — белая с фиолетовой каемкой. Она напоминает мне о чем-то печальном.

— Не грусти, — говорю я. — Мы вернемся домой, и все будет хорошо.

— Артем, — говорит Маринка.

— Да?

Она кладет руку мне на колено. У нее длинные тонкие пальцы, музыкальные. Загорелые. И еще у нее колечко с бриллиантом, которое я заметил только сейчас.

— Тёмчик, — говорит она. — Прости. Я не поеду.

Мне не хочется верить. Ведь это не может быть серьезно, думаю я.

— Нет, серьезно, — говорит она ласково. — Ты, наверно, не знаешь… Георгий записал участок на меня. Не знаю, почему. Кажется, из-за налогов. Поэтому мне пока лучше не уезжать. До решения всех вопросов.

Больше не надо ничего говорить.