«Уф», — сказал старик.

Из носика снова полился чай. Третья, непонятно кому назначенная чашка была наполнена.

«Уф, напугал меня, Яшка-букашка, аж сердце зашлось. В последнее время, знаешь, снов стал бояться. Не знаю, отчего. Всю жизнь любил вкусно поспать, а теперь не знаю, откуда такое ко сну предубеждение. Кончилось чем у тебя там все?»

«Проснулся…»

«Вот хорошо. Молодец. Моя мать говорила: иди, воде сон расскажи. Вода его от тебя унесет, и будешь свеженький. А лучше писателю расскажи, он в рассказ это обстругает. У меня тут Писатель гостит, бывший Клавдиев адвокат, а оказалось, что не адвокат, а вот этой самой другой профессии. Мы с ним в шашечки и книгу обо мне пишем. С Клавдией он не общается, она ему собаку запортила. А со мной — так целую неделю, пока ты тут дрых… Сам он тоже дрыхнуть любит, профессия такая. Сейчас позову, сам просил к чаю его растолкать, чай для него — всё…»

Сделав ладони рупором, старик крикнул:

«Писатель! Тут-ту-ду-ду! Тошкендан гяпрамыз».

Где-то заскрипела дверь.

«Эй, Пушкин! Пошли к нам чай пить!», кричал старик.

Дверь открылась, в комнату вошел человечек в темных очках.

Оба Якова глядели на него из-за накрытого скатертью стола.

Под скатертью просвечивала газета с какими-то древними новостями.

Посмотрев на Писателя, Яков-младший выпустил из рук чашку.

К счастью, она не упала на пол. Разлилась на столе.

Скатерть сразу намокла, и газетные листы проступили во всем великолепии. Ближайшая статья рассказывала о семье водолаза с Чарвакской плотины и его жене, секретаре местной комсомольской ячейки. Супруги, накрытые мокрой, в чаинках, скатертью, весело улыбались.

«Эх ты, Яшка, руки дырявые, — говорил старик, глядя на своего бледного, облитого чаем правнука. — Разучился чашку держать, а? Вон тряпка, возьми, протрись…»

«Да нет, — оправдывался правнук, водя по руке полотенцем, — просто чувство такое…»

«У вас, молодых, всегда чувства. Чашек на ваши чувства не напасешься. Хорошо еще, целая осталась!»

«…такое чувство, что я это уже когда-то видел», — договорил мужчина и положил полотенце поверх мокрой скатерти.

И тут в беседу вступил Писатель.

Он уже успел сесть, поднести к правому глазу чашку с чаем, словно проверяя, хорошо ли она наполнена.

«Значит, вы это уже видели? — спросил он, ставя чашку на стол. — Интересно. Это для меня интересно. Я ведь сейчас как раз об этом пишу повесть. И эта повесть о вас».

«Обо мне? — переспросил Яков-младший и снова начал вытирать мокрым полотенцем сухие руки. — Спасибо, но я… Я не просил. Пра сказал, что там… что-то про него».

«И о нем там будет тоже, — сказал Писатель. — Вы не волнуйтесь. Это будет совершенно безболезненная повесть. К тому же она уже написана».

«Где?»

«Вот здесь, — сказал Писатель и похлопал себя по желтому, с залысинами, лбу. — Что вы так смотрите? Вы знаете другое место?»

«В шашечки, может, сыграем?» — предложил старик, которому этот разговор за мокрой скатертью стал надоедать.

Писатель улыбался, правнук нервно щипал себя за оставшиеся на щеках рыжеватые клочья.

«А на бумаге? Как насчет повести на бумаге, чтобы прочли?» — спрашивал он, морщась и вспоминая то какую-то машину с глазами внутри, то еще что-то.