«А на бумаге ее запишите вы, — сказал Писатель. — Я писать не могу, дефект зрения. Те глаза, которые я выловил со дна Чарвака, мне, увы, подошли не полностью. Слишком большие и наивные. Вижу я в них еще туда-сюда, а вот писать никак. Поэтому запишите вы. По мере вспоминания, естественно».

«Ну, одну партию, — стучал по столу старик. — На победителя…»

Сыграть не получилось: в комнату, взявшись за руки, входили родители.

«Ой, похудел-то как… — сказала мать, глядя на сына, выглядевшего старше нее. И, посмотрев на мужа, добавила: — Я тебе говорила, что он похудеет».

Муж, он же отец, он же седеющий подросток в джинсах, пожал плечами.

«Как ты, дедулечка? — Мать подошла к старику и поправила на нем воротник, отчего воротник стал еще кривее. — Как там порох в этих самых? Молодец, дедуля, всех нас еще переживет! Видела сейчас Клаву, ну, о здоровье спросила… По-моему, ей просто нужен мужчина…»

«Черт лохматый ей нужен, — сказал старик, обиженно прихлебывая чай. — Был у нее и Клоун этот, царство ему небесное, и Писатель вот сидит который. Все — интеллигенты. И все от нее кто в гроб, кто в дверь. Потому что у нее, как у моей покойной сестры, которой она внучка, — неправильное мышление. Вот, помню, сестра ко мне как-то пришла: обними ее, и все тут. Честно. Я ей говорю: конечно, время тяжелое, Туркестан в кольце, тут еще мятеж осиповский…»

Заметив, что его не слушают, старик стал усиленно громко кашлять.

Но гости уже разбрелись по комнате, словно одетые в непроницаемую одежду из невнимания. Писатель стоял около картины с красной лошадью и созерцал. Родители, соскучившиеся по сыну, но все такие же замурованные в свое семейное счастье, сообщали ему разные домашние новости. Вроде того, что они решили читать молодежную литературу, одолели Мураками и созрели для Пелевина.

«Я уже лично созрел, — говорил отец. — А Мураками, старик, — это круто».

Мать кивала и смотрела сквозь сына, чтобы не встретиться лишний раз глазами со своим возрастом.

«Яш, — сказала она, наконец. — Мы с отцом должны сказать тебе одну новость. Можно, да? (Посмотрела на мужа.) Спасибо. В общем, мы в положении. То есть, я. Но мы с папой… Да? (Посмотрела на мужа.) У тебя будет, кажется, сестричка. Ты рад?»

Сын кивнул и испуганно улыбнулся.

«Моя улыбка, — сказала мать. — У него моя улыбка. Жалко, что не твоя, да?»

И снова посмотрела на мужа.

«Будешь сестричку нянчить, — продолжала мать. — И назовем ее — угадай как?»

Сын начал угадывать. Когда по второму кругу пошла «Катя», мать нахмурилась:

«Да нет… Ну, я думала. Мы ее назовем Гулей. Гуленькой».

Лицо сына стало еще более испуганным. Только губы улыбались.

«Почему… Гуля?» — медленно спросил он.

Родители переглянулись.

«Ну, в честь и… имя красивое», — бормотала мать.

«Интернациональное», — быстро добавил отец.

Родители засобирались домой.

«Вы знаете смысл этой картины? — спросил Писатель, подводя все еще испуганного правнука к репродукции на стене. — Вы знаете ее смысл?»

Мальчик на красном коне.

«Нет», — говорил правнук и смотрел на повязку, прикрывавшую писательский рот.

«Зря. Почти у всех картин есть смысл. Картины без смысла — это самое страшное. Их, насколько я знаю, вешают в аду.