Когда

…Когда все твои прошлые вины наваливаются скопом и душат, терзают… Момент истины, который случается, конечно же, на рассвете, когда лежишь в позе эмбриона, когда беззащитен, когда не готов. Впрочем, никогда не готов.

Наверное, верующие в таких случаях несутся в храмы, отмаливают, вымаливают.

В какой же храм ползти мне?

К батюшке, раввину, ксендзу?

Последнее средство — густой кофейный дух, который изгоняет злых духов, изгоняет хандру, отчаяние, врачует разуверившихся, исцеляет отчаявшихся.

А потом — можно и в храм.

Нет, прежде всего успеть сказать.

Простите, если можете. Люблю вас. Любила всегда.

И только несовершенство человеческой природы…

Читайте Нарекаци.

А еще Хосе Гаоса.

«Те, кто любит друг друга, наполовину уменьшают печаль и удваивают удовольствие, те, кто не любит друг друга, удваивают печаль и лишаются удовольствия». «Иногда правда может причинить больше вреда, чем клевета». «Есть люди, имитирующие любовь, которой у них нет, и есть люди, не умеющие выразить любовь, которая у них есть».

Скорее, отношусь к последнему типу.

Я не умею говорить о любви. Свободная здесь, предпочитаю отмалчиваться ТАМ. Ведь именно она делает нас уязвимыми, ранимыми, сковывает язык, зато открывает иной источник.

Отверзает.

Лобызания немы.

Есть приятие плоти, оно быстротечно, — есть приятие духа, есть ничем не объяснимое приятие. Когда аргументов не осталось, а есть только это движение, — от одного к другому. Подкрепляемое плотскими утехами, оно сладостно, а после никуда не уходит и может причинять боль, и расстояние не властно над ним, а время только умножает печали.

Меня звали Эмма

Тем летом я родилась, а может, то весна была. Розовой каплей скатилась с листа и застыла на краешке прозрачным сгустком, переливаясь как мыльный пузырь всеми цветами радуги, — пока не выпростались рожки, ах, как я была прелестна, — они просвечивали на свету жемчужным и слегка подрагивали. Говорят, у меня были изумрудные глаза, — даже пролетающий мимо майский жук приостанавливал сердитое жужжание и втихомолку любовался мною издалека.

Красссавица… красссавица… — шуршали листья вокруг, и цветы, — дивный аромат наполнял все мое существо, и я потихоньку росла, радуясь ветерку и теплому летнему дождю.

Никто не спорил по поводу моего имени, но я точно помню, звали меня Эмма, в то лето меня звали именно так, а на спинке моей рос домик, я стала ползать чуть медленнее, и изящества поубавилось, — легко ли это, представьте, носить на себе свой дом, всегда и везде, со всем, что есть внутри, со всем имуществом, но так уж мы устроены, — где Дом, там и я. Конечно, вначале, я чуть — самую малость! — завидовала птицам и бабочкам — исподтишка наблюдала за их беспечным парением, но после, конечно же, поняла, что зависть глупа. У ласточек были гнезда с прожорливыми птенцами, а подобные цветам бабочки радовали глаз так недолго.

В зарослях смородинового куста доживали свой век ворчливые старушки. Я с ужасом смотрела им вслед — они передвигались неуклюже, царапая землю, и рожки их были слоистыми и сухими.

Но солнце подмигивало из-за туч, и мошкара весело резвилась над головой, а под черничным листом — очень скоро — я даже и помечтать как следует не успела, — нашла свое счастье, с такими же дрожащими рожками и смешными перепонками.