Никто не спорил по поводу моего имени, но я точно помню, звали меня Эмма, в то лето меня звали именно так, а на спинке моей рос домик, я стала ползать чуть медленнее, и изящества поубавилось, — легко ли это, представьте, носить на себе свой дом, всегда и везде, со всем, что есть внутри, со всем имуществом, но так уж мы устроены, — где Дом, там и я. Конечно, вначале, я чуть — самую малость! — завидовала птицам и бабочкам — исподтишка наблюдала за их беспечным парением, но после, конечно же, поняла, что зависть глупа. У ласточек были гнезда с прожорливыми птенцами, а подобные цветам бабочки радовали глаз так недолго.

В зарослях смородинового куста доживали свой век ворчливые старушки. Я с ужасом смотрела им вслед — они передвигались неуклюже, царапая землю, и рожки их были слоистыми и сухими.

Но солнце подмигивало из-за туч, и мошкара весело резвилась над головой, а под черничным листом — очень скоро — я даже и помечтать как следует не успела, — нашла свое счастье, с такими же дрожащими рожками и смешными перепонками.

Вначале мы обменивались полными смущения и неги взглядами, а после — никто уже не мог остановить нас, — я помню только, как однажды проснулись рядом и не расставались ни на миг, — а потом — появилась Сюзанн, моя девочка, и Лили, и Момо, и много других, их имена я не могу вспомнить, и мой домик становился все тяжелее и тяжелее, он доверху был наполнен счастьем и трещал по швам, а я раздувалась от гордости. Обычно мы шли рядом и переползали с места на место один за другим — куда он, туда и я.

Так пролетело лето, первое лето моей жизни, — я не знала еще, что бывает осень, а за нею и зима, я только вздрагивала рожками, смахивая первые капли дождя, и звала своих деток по именам, когда дул холодный, пронизывающий ветер. Все вместе мы забились под листом и дрожали, но он был рядом, и шея моя трепетала от его теплого дыхания, и не было страха во мне.

Так и ползли мы всем табором, с домиками на спинах, от листа к листу, пока однажды я не поняла, что листьев не осталось, и только тогда я вспомнила птичьи стаи, удаляющиеся все дальше и дальше от наших мест.

Им было куда лететь.

Давно исчезли майские жуки, и маленькие старушки со сморщенными рожками больше не ворчали в кустах — они тоже подевались куда-то, наверное, ушли вслед за птицами.

Все реже светило солнце — оно насмешливо выглядывало из-за туч, и вновь безжалостные порывы ветра заставляли дрожать и прижиматься друг к другу.

Однажды, прижавшись к нему всем телом, я поймала взгляд, полный усталости и тревоги.

А еще нежность и печаль таились там, на дне его глаз.

И тогда я поняла, что скоро придет разлука.

Хотя никто и никогда не объяснял мне, куда деваются маленькие розовые улитки зимой.

Мне повезло.

Я дожила до весны.

До первых радостных птичьих криков.

Они вернулись, подумала я и выползла из своего укрытия, моментально ослепнув от солнечных лучей.

Мне хотелось поделиться радостью с Сюзанн, Лили и другими.

Но рядом со мною остался только Момо, младший, — я пеклась о нем больше, чем о старших, и это помогло ему выжить.

Он стоял рядом, высокий и красивый, с дрожащими розовыми рожками и переливающимися на свету глазами.

Мимо пролетел майский жук, я помахала ему как старому знакомому, но, похоже, он не узнал меня. С сердитым жужжанием унесся по своим делам, — возможно, я перепутала, обозналась.