Несмотря на то, что погода улучшилась, его по-прежнему все время трясло, и он опасался лихорадки. День за днем продолжались допросы, и день за днем ему вливали внутрь мерзкое масло, и он окончательно потерял счет времени, проведенному в тюрьме.

Вопросы казались нескончаемыми, приступы рвоты и поноса скручивали его днем и ночью. Больно было глотать воду, больно было дышать. Больно было жить.

— Кто давал вам взятки? — спросил Гиллеспи, поморщившись, когда Старбак сплюнул сгусток крови на пол. Ната усадили на стул — он слишком ослабел, чтобы стоять, а Гиллеспи не нравилось допрашивать валяющихся на полу людей. У стены, прислонившись к ней, стояли два охранника.

Они откровенно скучали. Разумеется, их мнения никто не спрашивал, да они и не возражали, но все же охранники считали, что ублюдок, хоть и северянин, невиновен. Но Гиллеспи с него всё не слезал:

— Кто? — настойчиво повторил он.

— Да все подряд, черт возьми, — Старбак был вымотан до предела.

— Майор Бриджфорд как-то пришел с пачкой чистых паспортов, и…

— Чушь! — резко перебил его Гиллеспи. — Бриджфорд не из таких!

Старбак пожал плечами, показывая, что ему глубоко и бесповоротно плевать, из таких майор или не из таких. Бриджфорд был начальником военной полиции армии, и он действительно приволок Старбаку пачку незаполненных паспортов на подпись. В благодарность за оказанную услугу майор поставил ему на стол бутылку ржаного виски.

Заходили к нему и другие старшие офицеры и даже десяток, не меньше, конгрессменов, и все — за одной и той же услугой, не ограничиваясь, как правило, скромной бутылкой алкоголя. Старбак, по требованию Гиллеспи, назвал всех, кроме Бельведера Дилейни. Юрист был его другом и благодетелем, так что Старбак посчитал своим долгом защитить его.

— Куда вы дели деньги? — спросил Гиллеспи.

— Спустил в «Джонни Уоршеме», — ответил Старбак. «Джонни Уоршемом» назывался крупнейший игорный притон города. Рассадник разгула и буйства с женщинами и музыкой. Охраняли его двое чернокожих, настолько крупных и мощных, что даже вооруженные военные полицейские не горели желанием с ними связываться.

Старбак и впрямь просадил в этом заведении часть денег, но большая часть была надежна спрятана в комнате Салли. Из опасения, что Гиллеспи отправится за девушкой, он не рассказал о тайнике.

— Сыграл пару раз, — добавил он. — Хреновый из меня игрок в покер, — его прервал рвотный позыв, и он охнул, пытаясь восстановить дыхание. Последние несколько дней Гиллеспи не притрагивался к кротоновому маслу, но Старбака по-прежнему скручивала боль в животе.

На следующий день Гиллеспи беседовал с майором Александером, который, глядя на неутешительные результаты допросов, недовольно морщился.

— Может, он всё же чист? — предположил он.

— Он янки, — возразил Гиллеспи.

— В этом-то он, конечно, виновен, но вот писал ли он Уэбстеру?

— А кто еще мог ему писать? — спросил Гиллеспи.

— Вот именно это, лейтенант, нам и предстоит выяснить. Мне казалось, научные методы вашего отца ошибок не допускают? И если это так, значит, Старбак действительно невиновен.

— Но он берет взятки.

Александер вздохнул:

— Тогда, лейтенант, не забудьте арестовать еще и половину Конгресса, — он пролистал отчет Гиллеспи, с отвращением отмечая количество масла, влитого в глотку заключенному. — Есть у меня подозрение, что мы зря тратим время, — подытожил он.