Однажды он скучал возле «Дюкезна», поджидая Салли и читая очередное требование «Наблюдателя» к Конфедерации прекратить валяться кверху лапками и положить конец войне, вторгнувшись на Север.

Стояло солнечное утро, первое почти за три недели, и ощущение весеннего тепла придавало городу оживление. Два ветерана Булл-Ран, охранявшие салон «Дюкезн» посмеивались над состоянием мундира Старбака.

— С такой девчонкой, капитан, не стоит носить обноски, — сказал один из них.

— Кому нужна одежда с такой-то девчонкой? — парировал Старбак. Охранники рассмеялись. Один потерял ногу, а второй руку, теперь они охраняли парикмахерскую с парой дробовиков.

— В этой газете есть что-нибудь про нового Наполеона? — спросил однорукий.

— Ни слова, Джимми.

— Так он не в Форте Монро?

— Если и так, то в «Наблюдателе» об этом не слышали, — сказал Старбак. Джимми сплюнул в сточную канаву струю табака.

— Если там его нет, то и сюда он не торопится, и мы узнаем об этом, только когда он уже будет здесь.

Его тон был мрачным. Виргинские газеты, может, и высмеивали претензии Макклелана, но у всех жителей всё равно было чувство, что Север обрел своего военного гения, а у Юга нет никого подобного ему.

В начале войны имя Роберта Ли вселяло в виргинцев оптимизм, но хорошая репутация генерала была подмочена в одном из первых сражений на западе Виргинии, и теперь он проводил время, копая бесконечные канавы вокруг Ричмонда, заслужив прозвище «Король лопат».

У него по-прежнему были сторонники, и главной среди них являлась Салли Траслоу, считавшая Ли величайшим генералом со времен Александра, но ее мнение базировалось лишь на том факте, что вежливый Ли однажды приподнял шляпу, повстречавшись с ней на улице.

Старбак передал Джимми газету, а потом взглянул на часы в витрине, чтобы понять, сколько еще времени Салли будет устраивать светопреставление со своими волосами. Он решил, что это займет еще по меньшей мере четверть часа, и потому сдвинул шлыпу на затылок и закурил сигару, прислонившись к одной из позолоченных колонн, обрамлявших крыльцо «Дюкезна». И вдруг его окликнули.

— Нат! — голос доносился со противоположной стороны улицы, и Старбак пару секунд не мог рассмотреть, кому он принадлежал, потому что мимо проезжала повозка с грузом древесины, а за ней — красивая двуколка с раскрашенными колесами и позвякивающей на подушках бахромой, а потом увидел Адама, лавирующего между повозками с вытянутой рукой. — Нат! Прости, я должен был написать. Как ты?

Старбак чувствовал горечь в отношении своего друга, но в голосе Адама было столько тепла и угрызений совести, что эта горечь немедленно исчезла.

— У меня всё в порядке, — сбивчиво произнес он. — А у тебя?

— У меня столько дел, просто ужас. Половину времени я провожу здесь, а половину — в штабе армии. Мне приходится служить связным между армией и правительством, а это непросто. Джонстон не выносит президента, а Дэвис тоже не самый большой поклонник генерала, так что меня пинают обе стороны.

— А меня пнул твой отец, — сказал Старбак с вернувшейся горечью.

Адам нахмурился.

— Мне жаль, Нат, правда, — он помедлил, явно от смущения, а потом покачал головой. — Я не могу тебе помочь, Нат. Хотел бы, но отец настроен против тебя и не станет меня слушать.

— Ты его просил?

Адам помолчал, а потом его прирожденная честность победила искушение увильнуть от прямого ответа.

— Нет, не просил. Я не виделся с ним уже месяц и знаю, что писать ему бесполезно. Может, он смягчится, если я спрошу его прямо? Лицом к лицу? Ты можешь подождать до этого момента?

Старбак пожал плечами.