Кусов вернулся к концу рабочего дня, несколько раздраженный. Сел, отдуваясь, открыл портфель:

— Держи. Одиннадцать отпечатков, все, кого удалось застать, конверты я надписал. Трех нет — Филадеева с этого дня в отпуске, Гусакову я так и не поймал, Гаева заболела. Этих трех, я думаю, ты найдешь сам.

Она

Она поднялась на второй этаж, остановилась у двери. Хорошо хоть пуста лестничная клетка. За дверью нетерпеливое жалобное поскуливание. Фифи, серый дрожащий комок, единственный, кто ей до конца верен. Привычно вставила ключи в три замка: верхний, нижний, средний. В груди сейчас все как будто сдавлено. Уйдя с работы, она ходила по улицам до вечера, чтобы освободиться от этого ощущения. Нет, не отпускает. И не отпустит. Вот и сейчас что-то будто колет под самое сердце: она брошена… Брошена… Какое пустое слово, безжалостное, страшное — брошена, не нужна. Три поворота ключей, три щелчка. Открылась дверь, серый комок подпрыгнул, затыкался носом в ладони. Отстраняя собаку, подошла к окну, стала за штору боком, осторожно выглянула. «Фифи, подожди… Не до тебя… ну пусти же, дай посмотрю…» Во дворе все, как обычно, горит фонарь, светятся окна дома напротив, темнеет задний двор магазина. Вот прошли два парня, женщина… Его, е-го — нет. Она вдруг ощутила страх, липкий страх — и только сейчас поняла всю меру собственной глупости. Только сейчас она осознала: он может прийти сюда уже не как Любимый. Он может прийти совсем для другого, и она это хорошо знает. Конечно, в тот момент, в тот злосчастный момент, когда она, забравшись в подвал, отстукивала на сломанной машинке записку, она хотела только одного: отомстить. Как сладко звучало в ней тогда это слово: отомстить, жестоко расплатиться за то, что она брошена. Он не смел ее бросать, не смел. Она заболела. Этот тип представился командировочным, но у нее прекрасная память, она отлично помнит, как Любимый показал ей его однажды в ресторане. Так что она сразу поняла: милиция ее ищет, и ищет скрытно, а это все. Может быть, они и не определят, она ли написала записку, но они ее ищут, а это значит — рано или поздно они до своего докопаются. Но раз будет знать милиция, будет знать и Он. Будет, ей хорошо известно, что будет. Если же Он узнает… Если он узнает, что она выдала его — Он не простит. Она видела однажды его глаза — однажды, только однажды — и с тех пор поняла, что Он не прощает. Тогда ей даже нравилось это — знать, что Любимый не прощает.

Раздевшись, накинула халат, прошла в ванную. Долго вглядывалась в собственное отражение. Да, она хороша, все еще хороша — в свои двадцать семь лет. Потом будет двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Дальше не хочется думать, пока она все еще хороша, и этого достаточно. Достаточно — до вчерашнего дня, когда она отчетливо поняла, что брошена. Стала осторожно снимать ваткой грим, помаду. Кто-кто, а она слишком хорошо понимает, как много стоит за тем, что ей давал Он. Вещи, золото, камни, поездки. Какие поездки у них были — с Ним: Дагомыс, Пицунда, Сочи, Юрмала. Солнце, море, исполнение любого желания, бездумный счастливый отдых, когда не заботишься ни о чем, а главное, когда рядом Он. Дура. Безумная дура, сама подписавшая себе приговор. Но, может быть, лучше в самом деле умереть, чем быть брошенной? Умереть от его руки? Стирая остатки пудры, кривя губы, вглядываясь в себя, дернула плечом. Нет, не лучше. Лучше — быть любимой и жить. Как ей все-таки повезло, что она первой увидела этого типа на заводе. Она сразу же вспомнила это лицо, круглощекое, с маленькими усиками. Около месяца назад они заехали в ресторан «Золотой Рог» и официант, увидев этого человека, что-то шепнул Любимому. Как всегда, они сидели за разными столиками — Любимый не хотел, чтобы в ресторанах их видели вместе.