Словно бы она была случайным посетителем. Несколько раз отец посмотрел на нее, но ничего не сказал. Если Биргитта Медберг посвятила свою жизнь поиску старых заросших тропинок, то отец настойчиво искал тропинки, по которым можно было куда‑то двигаться. Казалось, терпение его безгранично, но она‑то знала, что он все время слышит, как тикают невидимые часы, быстро и громко. Это было его выражение, он как‑то навещал Линду в Стокгольме, и она попросила его рассказать друзьям о своей работе. Он говорил, что в определенных ситуациях, особенно если кто‑то в опасности, в груди у него, где‑то справе, начинают тикать часы. Он терпеливо всех выслушивал, раздражаясь только тогда, когда кто‑то отклонялся от главного вопроса: где Зебра? Совещание шло непрерывно, хотя то и дело кто‑то куда‑то дозванивался, трезвонили телефоны, кто‑то выходил и возвращался с очередной кипой бумаг или фотографий.
– Это как сплавляться по порожистой речке, – сказал ей Стефан, когда в комнате остались только он, Курт Валландер и Линда. Было уже восемь часов вечера. – Главное – не перевернуться. Если кого‑то потеряем, надо снова втаскивать на борт.
Это были единственные его слова за весь вечер, обращенные непосредственно к ней. И она молчала, только слушала, не высказывая своего мнения. В четверть девятого после очередного перерыва Лиза Хольгерссон опять закрыла дверь. Ничто не должно их беспокоить. Отец снял куртку, закатал рукава темно‑синей сорочки и встал у штатива для демонстраций. Посередине чистого листа он написал имя «Зебра» и обвел кружком.
– Давайте на секунду забудем про Биргитту Медберг, – сказал он. – Я знаю, что это может быть и ошибкой, причем роковой. Но логической связи между ней и Харриет Болсон нет. Может быть, преступник один и тот же, может быть, нет – мы не знаем. Но я хочу подчеркнуть, что мотивы этих двух преступлений совершенно различны. Если не думать о Биргитте Медберг, связь между Харриет Болсон и Зеброй лежит на поверхности – аборты. Допустим, что мы имеем дело с группой людей – сколько их, мы тоже не знаем, – в общем, с группой, которая из каких‑то религиозных соображений вершит суд над женщинами, сделавшими аборт. Я употребляю слово «допустим», потому что мы, как уже сказано, не знаем точно. Мы знаем только, что гибнут люди, гибнут животные, горят церкви. И все это выглядит как хорошо спланированная операция. Харриет Болсон привезли в церковь во Френнестаде, чтобы убить, а потом сжечь. Церковь в Хурупе подожгли, чтобы просто‑напросто отвлечь внимание, что, кстати, и удалось, может быть, даже лучше, чем преступники того ожидали. Я, к примеру, довольно долго не мог понять, что горят две церкви сразу. Кто бы это все ни делал, в таланте организатора ему не откажешь. Все спланировано очень и очень грамотно.
Он обвел взглядом собравшихся и сел.
– Допустим опять же, что все это – своего рода обряд, ритуал. Все время присутствует один и тот же символ – огонь. Горящие звери – ритуал, жертвоприношение. Харриет Болсон в буквальном смысле слова казнили перед алтарем – все признаки ритуального убийства. На ее шее – украшение в форме сандалии.
Стефан Линдман поднял руку.
– Я все думаю насчет этой записки с ее именем. Если считать, что они адресовали ее нам – зачем?
– Не знаю.
– Не указывает ли это на то, что это все‑таки какой‑то помешанный, он вызывает нас на дуэль, хочет, чтобы мы начали за ним охоту.
– Может быть, и так. Но сейчас это совершенно не важно. Я боюсь, что Зебре грозит та же участь, что и Харриет Болсон.
В комнате стало тихо.
– Вот такое положение, – сказал он наконец. – У нас нет преступника, у нас нет четкого мотива, у нас нет направления, куда двигаться. По‑моему, мы застряли.
Никто не возразил. |