Ерзая на сиденье, Сэнди крепко прижала руки к животу, потому что душевная боль перешла в тошноту. Я не могла рассказать ему все, убеждала она себя, не могла вытащить на свет Божий все унижения, испытанные мною после предательства Айана, и то чувство неполноценности, с которым я так долго жила. Я не смогу открыть этого никогда и никому на свете, думала она сейчас.

Вернувшись в Америку, Сэнди сразу же погрузилась в сумасшедшую жизнь рекламного бизнеса, полную неожиданностей и драматических моментов. Она чувствовала себя так, будто никуда и не уезжала, хотя иногда в разгар рабочей спешки и паники вдруг ощущала тупую боль в сердце. Причем боль эту ничем нельзя было унять. Сэнди каждый день задерживалась на работе, уходила из офиса поздно — падая от усталости, но зная, что, наверное, сумеет заснуть.

Однако она все равно просыпалась на рассвете с чувством, что не отдохнула.

Как бы то ни было, Сэнди считала, что она счастлива. Она внушала это себе каждое утро, когда смотрелась в зеркало, собираясь на работу. Да, я вполне довольна тем, как складывается моя жизнь, говорила она себе. Я довольна. Голубые глаза в зеркале не противоречили, но затуманивались от слез, когда она отворачивалась.

Сэнди звонила Энн по телефону три-четыре раза в неделю, и сестра уверяла ее, что с ней все будет хорошо. Итак, жизнь у Энн теперь потекла в обычном ритме. Ну и слава Богу.

Пробыв в Штатах уже месяц, однажды утром Сэнди взялась за конверт с фотографиями, отснятыми на престижном показе мод сезона. Сэнди просматривала фото, и вдруг с одного на нее взглянуло холодное, неулыбающееся лицо Моники. Не меньше минуты Сэнди сидела неподвижно, уставившись на рыжую красотку, потом нажала кнопку и вызвала Эндрю, своего помощника, которого накануне посылала на показ вместе с фотографом.

— Эндрю, — начала она, — этот вчерашний показ…

— С ним что-то не так? — Помощник подошел поближе. — Всю эту неделю они будут рекламировать модели Зака, так что, если вам не нравятся снимки…

— Нет, не в этом дело. Снимки мне нравятся, но… Вы говорите, манекенщицы пробудут в Нью-Йорке целую неделю? Все до одной?

— Совершенно верно.

— Спасибо, Эндрю. — Она сидела еще целую минуту, неотрывно глядя на фотографию, а Эндрю пытался понять, что ее не устраивает. Потом, собрав фото в конверт, Сэнди отослала их одному из коллег, чувствуя, что будет пристрастной при отборе. Она знала, что личные чувства не должны мешать работе. И не могла отделаться от мысли, что рыжая опять вторглась в ее жизнь. Причем, конечно, не случайно.

В тот вечер Сэнди приехала домой, так и не сумев выбросить эти мысли из головы.

Поставив машину в подземном гараже, она направилась было уже в холл, к лифтам, но ее окликнули:

— Мисс Гоздон! — Охранник в форме остановил ее, шагавшую не поворачивая головы, погруженную в свои мысли. — Мисс Гоздон, вон тот джентльмен ждет вас уже часа три.

Сэнди не смогла бы потом объяснить, почему она не удивилась. Возможно, с момента, когда увидела фото Моники, она вспоминала проведенные во Франции дни, а может, вернувшись в Америку, она ни на минуту не переставала думать о Жаке Шалье. Как бы там ни было, увидев его у кофейного столика, заваленного журналами, она не удивилась.

— Bonjour, Сэнди, — произнес Жак глубоким, мягким голосом. Боже, как хорошо она помнит этот голос! Поглядев в лицо Жака, Сэнди поняла, что за ним стоит сама судьба.

Он выглядел прекрасно, впрочем, он всегда так выглядел.