— Ну? — спросил я. — И все?

— Ага, — заявил он, — Я же не дурак, чтобы связываться с таким амбалом, да еще боксером с весом больше моего?!

— Логично... Значит, мир.

— И дружба.

И мы начали работать.

А работать с ним было всегда интересно, он вообще к литературному «ремеслу» относился более чем обстоятельно. Старался предмет изучить изнутри, досконально разобраться в комплексе проблем, не пропускал ни одной коллизии, ни одной существенной детали.

Сейчас я думаю, что ему было необходимо самому создавать события, делать дела, которые бы своей яркостью, своим масштабом могли заинтересовать журналиста его класса; и сам реальный созидательный процесс для него был сродни журналистской работе, только здесь он как бы фиксировал свои мысли и образы не пишущей машинкой, а реальными делами.

И при всем этом я постоянно ощущал в нем глубоко спрятанную лирическую природу. Особенно это чувствовалось там, у речки Птичь, на бережочке которой нам случалось сидеть почти молча. Изредка переговариваясь о каких-то совсем незначительных вещах.

Я посвятил ему стихи:

Я всегда не любил будильники, не любил всего и всех, будивших меня в неурочные часы.

Кроме одного...

Который тоже нередко звонил в неурочный час.

И который будоражил, вечно что-то доказывал, с кем-то знакомил, требовал и увещевал, звал куда-то, негодовал по делу и порой по пустякам, и хвастался и гордился своими друзьями, и спорил до хрипоты, и вдруг затихал при звуках гитары...

И который делал эту жизнь ярче, полнее, осмысленнее.

И такой она будет всегда, когда я буду вспоминать и рассказывать о Нем.

Николай Анитов

Ветер в парусах

Когда вспоминается Будинас, начинает звучать песня: «Пират, забудь о стороне родной...». Что-то пиратское, связанное с непослушанием, с трубкой во рту, с мятежными бригантинами. Женя поднимает свой парус и ловит ветер...

Ветер оттепели занес в наш институт флюиды просветительства вообще, и в частности — импрессионизма. То ли книга Эренбурга подняла эту поземку, то ли... Группа ребят-пятикурсников с ФТА (факультет телемеханики и автоматики) читала в общежитии какие-то лекции, показывала открыточки. На первый взгляд они казались небрежными картинками, но постепенно мы привыкали считать их шедеврами.

На эти лекции приходили и преподаватели. Они демократично слушали и смотрели, а в обсуждениях говорили, что «вот у Шишкина я чувствую себя в лесу, а тут — нет...». Молодые снобы возражали педагогам, причем их ответы были яростными, и даже грубыми. Но это-то больше всего и нравилось студентам в импрессионизме. Можно было встать на одну доску со старшими, нахамить им, и остаться героем в глазах толпы.

Возник самодеятельный «Университет искусств» (он казался нам игрушечным), но, конечно, под патронажем комсомола и со всеми «атрибутами» вуза — деканами, ректором и проректорами. Были провозглашены факультеты, почти по профилям греческих муз. Гена Авдеев, наш однокурсник, получил звание декана литературы.

Помню, как в суматохе раздевалки после занятий я увидел Гену и ехидно пошутил:

— Декан, может, поставишь мне зачет автоматом?..

Гена смутился, но тут подлетел какой-то лысый малый (явно первокурсник) и, потрепав Гену по плечу, сказал:

— А ты не обращай внимания на эти хохмы. Посылай их куда подальше...

Это и был Будинас, действительно первокурсник.