Глеб смешался. Был большой соблазн увильнуть от прямого ответа, но проницательный взор ветерана ему подсказывал, что любимца полицейских дубинок не проведешь.

— Да, я сотрудник полиции, — вынужден был он признаться, скрепя сердце. — Но сюда меня прислали вовсе не для того, чтобы отлупить вас дубинкой! У меня другое оружие, — и Глеб, приподняв полу ветровки, показал кобуру под мышкой. — А резинового «демократизатора» я вообще никогда в руках не держал, не то чтобы его применять! Уголовный розыск занимается совсем другими делами, — и Глеб показал ветерану свое удостоверение. — Вот, читайте: «Уголовный розыск, капитан Панов». И я не гоняюсь с дубинкой за вашими любимыми нацболами-лимоновцами, а расследую уголовное преступление, причем самое тяжкое — убийство! Разве вы как сознательный активный гражданин, — Глеб глазами указал на все еще заметную шишку на голове активиста, а пальцем — на синяк под его глазом, — не должны оказать мне посильную помощь в поисках убийцы?! Убили молодого, полного сил юношу, которому бы еще жить да жить! Но большего я вам, к сожалению, сказать не могу, чтобы не нарушить тайну следствия…

Распространяться подробнее Глеб не стал не столько из-за тайны следствия, сколько из боязни, что, узнав, чьим сыном был убиенный Никита, активный и сознательный гражданин вместо помощи в расследовании вдруг заорет: «Жаль, что вместо сынка не пристрелили его папашу-олигарха!» — и пошлет расследователя куда подальше! Предусмотрительность Панова себя оправдала: ветеран пошел на попятную и признал, что погорячился, его неприязненные слова не относятся ко всей полиции в целом, а уж к Уголовному розыску тем более. Он не любит только тех полицейских, которые дерутся резиновыми дубинками, а оперработникам Угрозыска готов оказать всяческое содействие в расследовании злодейского убийства. Обрадованный Глеб подробно расспросил оказавшегося весьма осведомленным ветерана об обитателях особняка за розовокирпичным забором, нахально оттяпавших под свой участок часть пригородной рощи, и об их состоятельных соседях, удовольствовавшихся бывшей совхозной пашней. Только черт дернул Глеба за язык вслух пожалеть эту уполовиненную рощу! Просто не смог удержаться. Уж больно красивы были столетние сосны и могучие березы, временно устоявшие под натиском рыночной демократии. Их величественные зеленые кроны печально шелестели о горькой участи сгинувших на финских лесопилках сестер и взывали о защите от будущих эффективных собственников особняков к тем, кто в свои детские годы играл в их прохладной тени в салочки и прятки, в юные — амурничал с синеглазыми и кареглазыми певуньями и пил березовый сок, а в зрелые и пожилые — собирал щедрые ягодно-грибные дары природы. Но увы, как всюду и везде по бескрайней России, мольбы эти оказывались тщетными и оставались не слышимыми миру стенаниями, потому что синеглазые и кареглазые певуньи и их кавалеры страдали наследственной глухотой. Так, по крайней мере, считал разочарованный ветеран, которому все же еще не стали чужды упованья прежних лет, когда он с немногими соратниками пытался остановить психическую атаку дворцов на хижины, рощи, леса и поля.

— Ездили мы, человек десять разнесенских работяг, в начале девяностых на митинги в Москву, — предался бравый ветеран пассионарным воспоминаниям. — Стоим как-то рядом с ампиловцами под красными знаменами у Кремля, на Васильевском спуске. А на противоположной стороне площади, за полицейской цепью, толпятся демократы с триколорами, мы им кричим: «Спекулянты! Жулики! Сникерсы!» И они нас поливают: «Совки! Коммуняки! Красно-коричневые!» И один ампиловец, молодой парень, повернулся ко мне, вздохнул этак горько и говорит: «Смотри, нас, левых, здесь не больше тысячи человек.