— Согласись, породниться с олигархом, пусть только городского масштаба, перспектива очень и очень заманчивая.

— Ка-ка-какой Табунов олигарх? — в ужасе закричал господин Федотов. — Он обыкновенный бандит!

— Я и говорю: олигарх, — вся в себе, отмахнулась от мужа Ирина. — Меня только одно смущает: вдруг Табунова арестуют, все имущество и деньги конфискуют, и мы со зря раскатанными губами останемся у разбитого корыта. Впрочем, сразу после свадьбы я тонко намекну Дуниному свекру, чтобы он все свое состояние на всякий случай переписал на Дуню. А если он не согласится с этим вариантом, пусть Дуня родит ему внука. Уж для внука-то дед ничего не пожалеет!

У господина Федотова, который в продолжение жениного монолога только беззвучно, как рыба, открывал рот, наконец прорезался голос:

— Ты что?! Хочешь отдать родную дочь на заклание?! Сама же говорила, что Додик обязательно в скором времени кого-нибудь зарежет, вероятнее всего — из тех, с кем больше общается. А если жена все время под боком, зачем искать кого-то на стороне?

— Нет, это слишком большая морока: подавать заявление в загс, предварительно подделав невестины документы, потом расписываться, играть свадьбу — и все ради того, чтобы потом чиркнуть молодую жену бритвой по горлу?! Гораздо проще и менее хлопотно прирезать какую-нибудь знакомую, а то и первую встречную на улице. Надеюсь, когда это произойдет и Додика арестуют, Дуня уже будет в положении и в положенный срок родит наследника табуновских капиталов.

— И кого же Дуня родит от такого выродка, как Додик? Такого же маньяка? С эдаким внучком никаких капиталов не захочешь!

— Почему же от Додика родится обязательно маньяк? Ведь осужденным серийным убийцам разрешается и жениться, и плодиться. Значит, ученые-генетики не видят в этом никакой опасности!

— Ну не знаю, я не генетик. Только, может быть, эти ученые уже построили себе виллы где-нибудь в Калифорнии, рядом с особняками, купленными там теми самыми добрыми начальниками, и живут они там рядом с начальниковыми детками. Тогда плодятся российские маньяки или не плодятся, им до лампочки.

Доругаться супруги не успели. У госпожи Федотовой запиликал мобильник, и высветился номер Дуниного телефона.

— Але, лапочка, как дела? Сколько пятерок сегодня в школе получила? — ласково проворковала Ирина Степановна, но в ответ услышала лишь какие-то непонятные звуки: «Ва-ва-ва…» А потом истерический голос соседки прокричал:

— Ирка! Приезжай скорее! С Дунькой несчастье!

— Она жива?! — ахнула Ирина Степановна.

— Жива, жива, только не в себе, — отчасти успокоила ее соседка.

Наскоро закрыв киоск, Федотовы завели новые старые «жигули» и помчались к своему дому. Доехав до дома, они, естественно, бросились к соседке, где нашли свою дочь в ужасном состоянии: трясущуюся, в разорванной и изрезанной одежде, всю в синяках и ссадинах. Сама Дуня не могла связно рассказать, что с ней случилось, соседка тоже толком ничего сказать не могла, только объяснила, что девочка вбежала к ней в дом, трясясь, как в лихорадке, забилась в угол, а на все расспросы отвечала: «Ва-ва-ва-ва…» — что, собственно, и продолжает лепетать до сих пор. Когда Дуню отпоили валерьянкой и она наконец смогла говорить, ее родителей затрясло еще больше дочкиного. Самим впору было лепетать «Ва-ва-ва-ва». А в сущности, все ужасные события стали следствием обыкновенного недоразумения.

После школы Дуню встретил Додик и с ходу объявил, что они жених и невеста, а уже завтра станут муж и жена, так как в загсе все проплачено, а где нужно — схвачено. Если бы родители успели предварительно провести среди Дуни разъяснительную работу, возможно, она отнеслась бы к заявлению Додика с большим пониманием.