— Простирнуть только немного, — сказал он. — У нас с тобой фигуры одинаковые… У меня дома — десантный камуфляж. Тельняшки только не было. Что камуфляж без тельняшки, — пустое место.

Я же красовался перед ним в коричневой ковбойке, джинсах и кроссовках на босу ногу. Тоже, как из дома моделей.

По грейдеру мы ехали молча. Так, изредка обмениваясь короткими фразами. Должно быть, каждый из нас переживал свою удачу.

Лес сменялся картофельными, пшеничными и капустными полями. Кое-где паслись разморенные солнцем коровы. Несколько раз мы проезжали насквозь деревни, где грейдерная дорога превращалась в асфальтовую. Деревни, как деревни, — все деревни похожи одна на другую. Встретилось, конечно, пара человек с берданками через плечо, — в остальном, полностью пасторальный пейзаж.

— У вас здесь, тишь, гладь, да божья благодать, — сказал я. — Может, все придумали, насчет смертяков и прочих военных проявлений? Для разнообразия… Чтобы жизнь — малиной не казалось?

— Здесь владения батьки Трифона, — он мужик крутой, сельский, любит во всем порядок. Чужие батьки сюда не суются, знают, кроме неприятностей им ничего не обломится.

— Какого еще батьки!? — изумился я.

— Обыкновенного… Да ты что, не в курсе?.. Ты откуда родом?

— Еду со станции Кульсары, там есть река Эмба, — сказал я. — Слышал?

— Нет, — ответил Петух, — это что, Казахстан?

— Наверное.

Там не только река, через которую не может переплыть ни одна лодка. Плывет, плывет, — сколько ни плывет, все равно этой реки переплыть не может… Там еще есть дед Харон, так мы его прозвали… Единственный, кто преодолевает водную преграду без труда, вместе с содержимым своей посудины, — будь то продукты или кое-какие люди. И туда, — и обратно… Хороший дед, правильный, — с бородой, и порядком уставший от жизни. Полюбивший свое одиночное пожизненное заключение.

— Так в вашем Кульсары, что, — батьковщины нет?

— Вроде нет.

— А кто там у вас всем заправляет?

— Выбираемая нами демократическая власть, — сказал я, закуривая. — Слуги народа. Наши, то есть… В общем-то, я не знаю, кто. Никогда об этом не задумывался.

— У нас — батьки… Это, как председатели колхозов когда-то. Но каких председателей турнули, какие председатели сами батьками стали… Ну, это когда у батьки своя территория, свои вооруженные силы, даже у некоторых, которые побогаче и покруче, есть свои деньги… Ну и, у каждого свои порядки, конечно.

— Ничего себе, — сказал я.

— Наши батьки — мирные, — гордо сказал Птица, — порядок во всем любят, степенность. Оброк небольшой, никого особенно не напрягает.

— Какой оброк? — опять изумился я.

— Обыкновенный, — сказал Птица, — с хозяйства… Ну это, как раньше налог… Нам-то, скажи, какая разница, кому налог платить, батьке или государству. Или как он называется: оброк или налог. Суть-то одна… Теперь — двадцать процентов, и все… Говорят, самый маленький оброк в Европе.

— Что, по всей Европе оброк? — не поверил я.

— Может, и по всей… Мы за батькины границы не суемся… Там черте че творится. Без полбутылки вообще не понять, что происходит. У нас никто не понимает… Вот, смертяки идут оттуда.

— Что, граница есть, и пограничники?

— Граница есть, кто ее знает… Ну, и стража, конечно.