— Есть и «ЛМ», — ответила горничная. — Суперлегкий, легкий и обыкновенный.

— В красной пачке, — сказал я, у которого при словах «ЛМ», потекли слюни… И телевизор, и душ, и сигареты… Рай какой-то, честное слово…

Наконец, показалась Гера, — когда я докуривал. В кармане у меня теперь — начатая пачка и новая зажигалка, подарок от фирмы.

— Спасибо, что зашли, — заученно сказала горничная, взяла ветвистую швабру на зеленой пластмассовой ручке и отправилась сначала в мужское отделение, наводить порядок.

Гера стала какая-то прозрачная, кожа ее, тронутая легким загаром, казалось, пропускала свет, а длинные светлые волосы стали еще светлей, и мерцали в коридоре отблесками вечера.

Я даже загляделся. Чище, чем она, никого не было на свете. И наивней. И непосредственней. И невинней. И вообще…

Такое хрупкое неземное создание.

— Я бы оттуда не выходила… — шепнула она мне. — Хочу украсть у них гель. У нас в Александрове ни в одном магазине такого не найдешь.

— Но-но… — пригрозил я.

— Шутка, — сказала она, — дядя Миша, как вы могли такое подумать…

Ничего подумать я вообще не успел. А она, — та еще штучка.

Мы продолжили свой путь. Вышли из флигеля и направились к концертному залу.

Парень в сером костюме так и сказал:

— Теперь нам в концертный зал…

Пришлось пройти еще часть ботанического сада, миновать крошечный пруд, в котором плавали два лебедя, один белый, а другой — черный, обогнуть бор из десятка молодых пихт, — после этого мы увидели очередную нашу цель. Приземистое полустеклянное здание, с большим клоуном над входом, который все время покачивал набеленной головой.

Геру определили в женскую половину, меня — в мужскую.

Здесь во всю шли репетиции. Сценок на завтрашнем празднике, я так понял, планировалось не меньше десяти. Вдобавок, разминался духовой оркестр, хор, и во всю тренировались солисты. Кроме этого, здесь был небольшой театр, который разучивал спектакль о подвигах юбиляра. Что-то в стихах, наподобие Одиссеи Гомера.

Сопровождающий наш исчез, а мной занялась толстая дама, которая решила подобрать мне парик. Поскольку пастухи, оказывается, всегда ходят в завитых париках.

Париков у них — целый шкаф, половина из них — завитые. Так что я сидел перед зеркалом, и мерил.

Поверьте, это подлинно дурацкое занятие, — мерить парики. Поскольку, в следующем выглядишь еще глупее, чем в предыдущем.

Настолько, что я решил для себя, что этот артистический эксперимент для меня — последний.

Даже с лаптями получилось проще. У них, оказывается, были безразмерные лапти, наподобие тапочек с липучками. Надеваешь лапти, приклеиваешь, где нужно замаскированные липучки, — и все. Только перевязать икры ног атласными ленточками, и сделать на каждой бант побольше. Чтобы смотрелся хорошо.

А с париками я намучался… В любом из них я выглядел огородным пугалом.

Наконец, остановились на двух, — один был с длинными коричневыми буклями, а другой, я думаю, сняли с бараньего смертяка, — настолько тот был взъерошенным.

Тут пришла Гера, заглянула осторожно в комнату, увидела меня и вошла.

Боже, что с ней сделали!.. Она полностью была экипирована в форму пастушки. В римское марлевое платье, стянутое у груди такой же атласной ленточкой и с таким же бантом, как у меня икры ног; в похожие на мои лапти, только с белыми атласными ленточками; с плетеной декоративной корзинкой в руках, полной самыми разнообразными бумажными цветочками… И это еще не все: волосы ее были завиты в мелкие кудряшки, как на моих париках, а щеки нарумянены, наверное, свеклой, — такого же вызывающего цвета были губы.