— Она такая же, как Эмилия, — говорил он ей. — Ты знаешь, что в Роберто жили два человека, но ты не знаешь и никогда не узнаешь всей правды. Роберто любил тебя, но не допускал в свою другую жизнь. Были соблазны, которым Роберто не мог противостоять…

Дверь с шумом закрылась, и Лоис осталась стоять, пораженная, с приоткрытым ртом, с бьющимся сердцем. Портрет отца, который был у нее перед глазами, сохраненный детской памятью, с фотографий, которые загнулись на концах, — блондин с открытым лицом, голубые глаза полузакрыты под прицелом камеры. А она была такой же, как он. Что это значило? Какая была она? Разве что-нибудь имело значение теперь? В какой-то степени они все были обречены. Она подвинула пустой стакан Энрико Гарсиа.

— Я — Лоис, — сказала она ему, — к вашим услугам.

За разговором они прикончили бренди. Он читал лекции по экономике в Сорбонне и писал о Париже в еженедельной рубрике для испанской газеты. Энрико должен был уехать несколько недель назад, но из-за падения Парижа затянул с отъездом. Из этого получится хороший рассказ, и его газета, так же, как и другие, хорошо заплатит.

— Таким образом, — сказала Лоис, — падение Парижа принесет вам прибыль?

Он пожал плечами.

— Может быть. Но мир должен знать, что происходит, что чувствует Париж в агонии поражения. Такие люди, как я, заполняют пропасть незнания.

Ночь была сине-черной, насыщенной ароматом перезрелых фруктов и гниющих овощей, они шли по улицам рядом с рынком, где она оставила свою машину.

— «Курмон», — сказал он с восхищением. — Великолепная машина!

Лоис молча ехала домой на Иль-Сен-Луи, избегая главных улиц, игнорируя комендантский час, бросая вызов немцам, но улицы были пусты, и их никто не задержал.

Энрико с восхищением отметил безупречный двор и серый каменный особняк.

— Так же, как и машина, — проговорила Лоис, захлопывая дверцу машины, — я ношу имя де Курмон.

— Да, да, — сказал Энрико, поднимаясь за ней по ступенькам. — Как это выгодно.

7

Немецкий комендант поднимался по лестнице отеля «Ля Роз дю Кап», его массивная фигура четко выделялась на фоне золота и голубизны тихого средиземноморского вечера. Леони крепче сжала ручку Пич, ее взгляд, полный дурных предчувствий, встретился с глазами Леоноры.

— Я займусь этим, — прошептала она, — ты не должна говорить с ним до тех пор, пока не обратятся прямо к тебе.

— Но, бабушка…

— Так будет лучше, — тихо сказала Леони. — Они не осмелятся запугивать пожилую женщину.

Леонора даже улыбнулась. Леони было шестьдесят два, а выглядела она на пятьдесят. Она была одета в свое любимое желтое льняное платье и чудесные бежевые туфли на высоких каблуках. Сияющий жемчуг, подаренный Джимом, украшал ее красивую шею. Светлые волосы убраны в гладкий пучок, стянутый желтым шелковым бантом. С головы до ног это была шикарная француженка, и любой мужчина, даже враг, нашел бы ее желанной.

— Я предупреждаю тебя, бабушка, если что-то случится, то это будет с тобой, бабушка, не со мной.

— Ш-ш-ш. — Леони выпрямилась, отвела плечи назад, высоко подняла голову, молясь, чтобы не было слышно, как бьется ее сердце.

— Комендант Герхард фон Штайнхольц. — Дородный господин снял фуражку с золотым шитьем и, кланяясь, щелкнул каблуками. — Разрешите сказать, мадам Леони, что я видел вас много раз во времена моей молодости в театрах Мюнхена и Парижа.

— Я всегда рада познакомиться с поклонниками моего творчества, — холодно сказала Леони, — но, боюсь, я не могу сказать того же врагу моей страны.