Китайская поэтика в целом стала казаться ему слишком умозрительной и остраненной, по сравнении с антикой, где в скованном холоде железных ритмов слышался плеск весел Аргонавтов, тяжелая поступь слонов Ганнибала, размеренный, чеканный шаг непобедимых римских центурий, билась и кипела горячая кровь страстей и страданий.

Охапкин позабыл обо всем и обо всех...

Когда он, наконец, очнулся от чтения и посмотрел на календарь, то, сверившись с дневниковыми записями, пришел к выводу, что две недели достаточный срок для осмысления чудовищности своего поступка, и для раскаяния, и его безалаберный друг должен был за это время осознать "на что он руку поднимал".

Великодушный Охапкин написал ему письмо, в котором сообщал, что принял решение простить Реставратора, при условии, что тот прекратит хулиганские выходки, несоответствующие его возрасту и умственному развитию. Приглашал он его, конечно же, на традиционные чай и беседы, а в самом конце своего послания сообщал, что очень ему полюбилась античная литература. Да так полюбилась, что он просил бы своего друга подобрать ему, Охапкину, пристойный, он вынужден это подчеркнуть особо: пристойный, псевдоним, желательно из античности, что-нибудь римское. Он заранее благодарен, ждет своего друга в гости и все такое прочее...

Потом Охапкин сам отнес письмо на четвертый этаж, позвонил в двери и собственноручно вручил письмо адресату, с которым тут же церемонно раскланялся и пошел домой ожидать ответ.

Реставратор пришел почти следом за ним, и они пили чай. Он очень любил Охапкина, правда, как он сам говорил иногда - частично, при этом утверждая, что любит лучшую часть Охапкина, которая не пишет стихов. Но стихи все-таки слушал, а прощаясь, даже подарил другу желаемый им псевдоним: Сентенций.

Охапкин псевдоним одобрил, правда, глядя в голубые, добрые и детские глаза друга за толстыми стеклами очков, он спросил его прямо: псевдоним без подвоха? На что Реставратор, глядя прямо в глаза суровому Охапкину, торжественно заверил его, что в том возрасте, в котором он, Реставратор, пребывает, шутки неуместны. А в прошлый раз так это его просто бес попутал.

На что Охапкин, весьма резонно, возразил, что если рассматривать поведение Реставратора за все время их знакомства, то бес не просто попутал, а давно и надолго вселился в его оболочку, при этом с большим комфортом и к обоюдному согласию обеих сторон

Реставратор пошаркал на свой пятый, а Охапкин все размышлял: Сентенций, это конечно, звучит гордо, но что-то подозрительно знакомое притаилось в этом псевдониме...

Так и стоял он на площадке, погруженный в думы, пока на эти самые думы не обрушилась со всей своей несокрушимой энергией Рыжая Женька, переполошившая весь подъезд, выясняя отношения с Какашкиным.

- Охапкин! - пропела Женька, проходя в квартиру, и падая в кресло. Охапкин, стихов хочу! И, пока не забыла, - Вы Перстень не находили?

- Перстень? Это что-то вроде как кольцо? Нет, не находил... Гм, перстень... Это так романтично. Если найдете, покажете мне, Женечка?

- Ну конечно же, Охапкин! Всенепременно. А стихи? Дама просит стихов? И про любовь!

Охапкин подбежал к столу, что-то нашел, выбежал на середину комнаты, и продекламировал, подвывая и басом:

Я так Вас когда-то любил!

Любовь мое сердце сожгла!

Теперь я, как чайник остыл,

любовь словно насморк, прошла.

Он смахнул слезу и церемонно поклонился. Женька восторженно захлопала, подбежала к Охапкину и поцеловала его в наклоненную голову.

- Охапкин! Вы - прелесть! И стихи у Вас прелестные!

- Ах, Женечка. Вы меня утешаете. Вот Реставратор говорит, что детство надо сохранить в себе, чтобы не впасть в него на старости лет, начав писать стихи.