— Ах! Становится все трудней ладить с прислугой.

Дядя Гюбер кивнул головой в знак одобрения и проронил: «Еще бы, черт возьми!», выразительно говорившее о его собственных неурядицах с прислугой.

Не раз дядюшка Гюбер признавался в них г-же Моваль. Да, если все пойдет таким порядком, скоро придется отказаться держать прислугу. Служанки, которых нанимают в Париже, невыносимы, Раньше оставалась возможность приглашать тех, что приезжали из провинции. Таким образом удавалось иногда найти здоровых, крепких, трудолюбивых девушек. Теперь же бездельницы приезжают в Париж с чрезмерными требованиями. Это видно даже по их наряду. Они являются одетыми по последней моде. Нет уже больше этих легких чепцов, этих плоеных головных уборов, которые радовали взор и от которых веяло деревней. Да, жизнь становится все труднее. Между тем он, Гюбер Моваль, был только скромным холостяком, и существование его было так несложно.

Как бы ни было несложно существование дядюшки Гюбера, оно являлось часто предметом разговоров между г-ном и г-жой Моваль. Оно никогда не переставало их занимать, и они часто задавали себе вопрос: что обыкновенно делал дядя Гюбер? Занятий — никаких. Знакомых — мало; он ненавидел свет. Конечно, было известно, что он страстный читатель газет и большой любитель следить за политикой, но это не могло занять всего его времени. Правда, была еще у него склонность ко всему военному! Ежегодно дядюшка Гюбер присутствовал на смотре 14 июля, точно так же как и на всех похоронах высших офицеров, сухопутных и морских, и всех значительных особ, погребение которых сопровождалось каким-нибудь парадом войск. Отсюда он выносил заключения о состоянии нашей армии. Он посещал также салоны живописи. Искусство само по себе не занимало его, но он находил удовольствие в картинах батального содержания. Перед последними он подолгу простаивал и охотно спорил о них с г-ном Мовалем, который, со своей стороны, предпочитал марину и экзотические сюжеты, особенно если они изображали страны, обслуживаемые судами Мореходного Общества. Г-жа Моваль оставляла спорить этих господ. Она особенно ценила пейзажи. Деревья, вода, цветы волновали эту парижанку, проведшую почти всю свою жизнь в городе. Ежегодно она посещала салоны, чтобы изучать природу. Она выносила оттуда впечатления, которые она сравнивала с немногими сельскими воспоминаниями, оставляемыми ей ежегодными летними поездками в имение своей золовки в Варанжевилле. Там в продолжение месяца или двух она радовала свои взоры сочной и богатой нормандской зеленью.

Дядя Гюбер прервал мечтания г-жи Моваль, доставая свои часы. Г-н Моваль опаздывал.

— Теперь это с ним часто случается. Его начальник, господин Делаво, болен, и все дела направляют к нему. Вчера он пришел только в восемь часов.

Дядя Гюбер сделал гримасу. Г-жа Моваль прибавила:

— Я даже боюсь, что ему нельзя будет получить отпуска в этом году и мне одной придется ехать с Андре в Варанжевилль…

Эта помеха была бы очень неприятной г-ну Мовалю. Он очень любил Варанжевилль, его луга, его обсаженные дороги, его утесы, с которых видно, как проходят пароходы, направляющиеся из Диеппа в Ньюхэвен, и откуда можно иногда разглядеть большие суда немецких компаний, идущие из Гамбурга в Америку.

При слове «немецких» дядя Гюбер поднял брови. Г-жа Моваль становилась нервной. Отсутствие мужа начинало беспокоить ее.

— Ну, сестрица, успокойтесь, этот добряк Александр не пустился в море, не предупредив вас, хотя, между нами сказать, я не понимаю, как он не полюбопытствовал испытать это хоть раз. Однако сейчас более половины восьмого.

Г-жа Моваль волновалась.

— И Андре тоже нет дома… Ах, вот, по крайней мере, один из них!

Раздался звонок.