От этого созерцания меня отвлек Ломанов, коснувшись моего плеча:

—        Александр Борисович, может у меня, конечно, мания преследования, но, кажется, за нами хвост. Посмотрите на тот белый «понтиак». Я заметил его еще в аэропорту, он стоял через три машины от нашей. За рулем сидел негр в темных очках. А когда я звонил, поблизости крутился белый парень, который потом сел в эту же машину. Она рванула с места сразу же за нами.

Я осторожно оглянулся. За нами действительно ехала большая белая машина.

—        Господа, нам надо оторваться? — с удовольствием поинтересовался Илья.

Похоже, он скучал здесь, в Америке, без приключений.

—        Давай, старик, покажи, на что способен! — Ломанов сильно хлопнул друга по плечу.

Это у них, похоже, было что-то вроде первобытного ритуала — дубасить друг друга в знак настоящей мужской дружбы.

Наше дальнейшее путешествие походило на ускоренное прохождение лабиринта по маршруту, только Илье ведомому. Я понял только то, что мы бесконечно сворачиваем с номерных улиц на авеню, а с авеню на эти самые пронумерованные улицы. Все-таки Нью-Йорк, а именно Манхэттен, как нельзя лучше приспособлен для заметания следов — сетка его улиц позволяет бесконечно менять направление. Белый «понтиак» уже давно исчез из вида, а мы все петляли и петляли.

Наконец Илья остановился.

—        Спасибо за доставленное удовольствие. — Он церемонно приложил руку к сердцу.

Он явно чувствовал себя героем крутого боевика — ловким, удачливым и неуловимым. Как большой ребенок с густой бородой.

—        Времени у вас совсем в обрез, но Пятое авеню я вам все-таки покажу.

Даже из машины было видно, насколько роскошны магазины на этой улице, где, как говорят, живут самые богатые люди Америки.

Потом Илья показал нам рукой на Центральный парк, около которого возвышалось несколько самых дорогих жилых небоскребов, в одном из которых последние свои годы провел Джон Леннон.

—        Теперь — под землю, — объявил Илья так, будто собирался завезти нас в саму преисподнюю.

Мы нырнули в огромный ярко освещенный туннель, который, как успел сообщить нам наш гид, проходит под Ист-ривер.

К дому Нэнси мы подъехали точно в назначенное время.

Илье не понадобились намеки на то, что у нас предстоит важный разговор. Он сказал, что до его дома отсюда ехать минут пятнадцать и что когда мы соберемся уходить, нам надо будет просто позвонить ему, и он за нами заскочит. Я с искренней благодарностью пожал ему руку.

Когда Нэнси открыла нам, я просто обомлел — так она была похожа на Баби. Но только гораздо печальней.

Ломанов сразу взял на себя роль переводчика, да так умело, что никаких проблем в нашем общении просто не возникало.

Я вынуждена вам верить, — сказала Нэнси, пригласив нас в просторную комнату, где на длинном столе у окон стояло сразу два компьютера и множество другой техники, на которую Ломанов, как я понимаю, старался не особо заглядываться. — В последние дни перед... своей смертью Баби звонила мне каждый день, она рассказывала мне о вас. Но я хочу, хотя это тяжело и мне, и вам, но все же я хочу знать, как это все произошло.

Я, как смог, смягчая подробности, рассказал ей о смерти сестры. Она печально кивнула, выслушав мой рассказ:

—        Да, я так и думала, что Баби умерла от удушья. Знаете, ведь мы с ней близнецы. И, как это часто бывает у близнецов, чувствуем друг друга даже на расстоянии. В тот день, когда погибла Баби, у меня был страшный приступ. Что-то типа астматического, хотя у меня нет астмы.