– Ничего, пока держусь, – проворчал он.

– Как идут дела?

– В наши дни стало совсем трудно найти приличных работников. Одни неуклюжие пацаны да немощные старики.

Кончита заметила, что у Франческа на руках появились новые шрамы и несколько незаживших ран, но промолчала. Хотя предполагалось, что он будет лишь руководить работой других, она прекрасно знала, что ее муж не сможет просто стоять и смотреть, как трудятся несчастные рабочие. Несмотря на свою немощность и солидный возраст, он все еще продолжал бороться с металлом и огнем.

Живя здесь одна, Кончита работала на пробковой фабрике, которая после начала войны была коллективизирована и управлялась рабочим комитетом. Все ее мысли были заняты только Франческом и Мерседес. Война вынудила каждого из них жить своей самостоятельной жизнью. Словно их семья на какое-то время прекратила свое существование, словно все они отложили нормальную жизнь до того далекого дня, который, они теперь это знали, может так никогда и не наступить.

Поужинав, Франческ прочитал письмо Мерседес, затем стал рассматривать присланные ею фотографии. На одной она была изображена стоящей среди других санитарок в белых халатах и шапочках с красными крестами. Глядя на ее смуглое красивое лицо, он почувствовал, как у него защемило сердце. Он очень скучал по ней, скучал по ее необузданному, своенравному характеру. И мог только догадываться, как же страдала без нее Кончита.

– Мерседес вернется, – мягко сказал Франческ. – Она ведь у нас живучая.

– Даже если с ней ничего не случится, она уже никогда к нам не вернется, Франческ. Мы потеряли ее. Давным-давно. Когда она была еще ребенком.

– Все равно однажды влюбится. Встретит хорошего человека и начнет с ним новую жизнь. Такова уж женская доля. Так что мы в любом случае потеряли бы ее.

Кончита задумалась.

– Когда в прошлом году Мерче приезжала с фронта, – наконец проговорила она, – мне показалось, что у нее там кто-то был. Кто-то, кто, возможно, погиб. У нее был такой вид… Но она так ничего и не сказала. Мне просто так показалось. А ты почувствовал это?

– У меня нет твоей интуиции, – устало произнес Франческ. – Я только заметил, что она выглядела измученной.

– Как ты думаешь, она все еще девственница? – спросила Кончита.

Он пожал плечами.

– Кто знает? Скоро ей стукнет двадцать один. Она стала настоящей красавицей. И однажды обязательно влюбится, – повторил он. – Ее молодость – это ее спасение. У нее достаточно сил, чтобы встретить грядущие перемены. Когда закончится война, у Мерседес еще вся жизнь будет впереди.

– Но столько крови пролилось… С обеих сторон. Столько ненависти…

– В Испании всегда жила ненависть. Что-что, а уж ненавидеть мы умеем.

– Тебя страшно слушать, Франческ. – Она поднялась и стала убирать со стола. – До войны Испания была прекрасной страной! Все зло от политики и от того, что раздали оружие босоногим оборванцам вроде тех выродков, что убили Матильду.

То же самое делали и армейские офицеры в начищенных до блеска кожаных сапогах, – сухо отозвался Франческ. – И те респектабельные господа, что так любят кататься в огромных лимузинах.

Вздохнув, Кончита вытерла стол. Затем сварила кофе на двоих, добавив в чашку мужа немного бренди.

Пока она управлялась с домашними делами, он принял ванну и, посвежевший и расслабившийся, теперь ждал ее в постели. Глубокие морщины, сильно старившие его, несколько разгладились, и он даже улыбнулся вошедшей в спальню Кончите.

– Ну, у тебя еще есть силы заняться любовью?

– Именно этот вопрос я как раз хотела задать тебе.