Ольга взглянула на Олега Ивановича заботливо и встревоженно.

— Та-ак… — врастяжку проговорил он и опустил на стол свой внушительный кулак. Не ударил — просто опустил, но этого было более чем достаточно. — Та-ак… Сидеть всем на местах…

Немного подумал, снова переключился на внутреннюю связь и приказал невидимому собеседнику:

— Макс, езжай сам на Устинье векую, проследи, чтобы все убрали аккуратно. Ну и разберешься — в общем, сам знаешь… Дальше, организуй заверенную телеграмму откуда-нибудь с Урала или из Сибири с просьбой уволить по собственному желанию. Да! Естественно, от его имени, не от моего же! С милицией к хренам собачьим засветились и с уродом этим из морга… Все, давай!

Потом медленно обвел взглядом кабинет, остановившись на каждом лице по очереди. Не знаю, кому как, а мне стало жутковато. Теперь это был нормальный Олег Иванович Бородин, «условно-досрочно освободившийся пахан», без признаков излишней интеллигентности или хотя бы вальяжности.

— Так, суки, — сказал он в точном соответствии со своим новым образом, — там в незапертой квартире валяется мертвый Бирюков. Кстати, зарезанный ножом. И подох он не час и не два назад. Причем кто-то его ударил, а кто-то еще пытался остановить кровь. Сейчас вы мне живенько, во всех подробностях расскажете, кто из вас его видел последним и о чем он в этот последний раз говорил. А потом быстренько расползетесь отсюда, и не дай Бог кому-нибудь из вас хоть вслух, хоть про себя вспомнить об этой истории! Все меня поняли? Вот так-то!

Часть третья

«УБИЙСТВО ГОНЗАГО»

Я ненавидела театр. Ненавидела Шекспира. Ненавидела кошмарных клоунов в витрине «Макдоналдса» и всех без разбору клоунов, кривляющихся на сцене.

Ненавидела свой собственный диплом. Себя в качестве бесплатного приложения к этому диплому. Естественно, Пашкова — за то, что теперь действительно была перед ним виновата. И Леру Игонину — за то, что она такая умная и к ней за интервью ломятся журналисты со всех концов страны.

Но больше всего сейчас я ненавидела звук Лехиных шагов — этакое торопливое полуподпрыгивание-полушарканье и его гайморитное сопение. Неужели нельзя хотя бы достать платок и хорошенько высморкать нос?!

У перекрестка мое терпение лопнуло. Я остановилась и стремительно обернулась. Леха тут же отскочил в сторону, как бобик, преследующий авоську с колбасой и пойманный с поличным. Круглые глаза его забегали, на физиономии проступило какое-то испуганно-пакостливое выражение.

— Чего тебе надо? — осведомилась я недружелюбно, но, самое главное, уже не в первый раз. — Скажи мне, ради Бога, чего тебе надо?! А то у меня создается ощущение, что в вашей хваленой Москве одна асфальтированная улица на весь город и тебе просто некуда свернуть!

— Не, ну при чем тут Москва-то? — пробубнил он, раздираемый двумя противоречивыми желаниями: заступиться за честь родного города и хотя бы в чем-то согласиться со мной, чтобы иметь возможность и дальше тащиться следом, доводя меня своим присутствием до белого каления.

— Москва ни при чем, да? Есть еще, слава Богу, улицы? Ну тогда давай определимся: тебе после перекрестка куда?

— А тебе?

Вид у Лехи при этом был совершенно невинный, взгляд наивный, как у годовалого малыша. И если бы у него имелся хвост, он бы, наверное, немедленно завилял им, демонстрируя крайнюю (клиническую) степень искреннего расположения.