|
«Вот таким женщинам место на сцене!» — подумала я, когда впервые ее увидела. «Я хотела бы быть актрисой! — говорила она. — Я понимала бы его, как никто другой, и делала на сцене именно то, что он требует». Конечно, она могла оказаться на той базе всего лишь в качестве приятельницы подружки Бирюкова, могла сфотографироваться с ним просто так. И все мои логические умозаключения вылились бы в результате в простую систему совпадений. Но Ольга тоже жила в центре, всего в двух кварталах от Наташки Каюмовой, следовательно, теоретически относилась к тому же самому психоневрологическому диспансеру. Так что следовало все проверить…
Третью, последнюю, бутылку коньяку доставать из пакета не пришлось. Охранник во второй раз вызвал знакомую санитарку без взятки — видимо, надеялся, что теперь я стану посещать сие заведение регулярно. Она «приплыла» злая, как золотая рыбка в финале сказки, и недружелюбно осведомилась: — Чего еще надо? Я поспешно протянула ей пакет с икрой и конфетами, подтверждая свою платежеспособность: — Не могли бы вы узнать насчет Терентьевой Ольги? Она должна была лечиться здесь три года назад или чуть раньше. Санитарка взъярилась: — Это надо же, сколько у тебя психов знакомых! Может, ты сразу список составишь, а то чего мне туда-сюда, как дуре, бегать? Однако все-таки встала, уперев руки в могучие колени, ничуть не стесняясь, одернула смятый халат пониже спины и неспешно поковыляла по пустынной аллее, унося с собой пакет с продуктовым набором, предназначенным специально для приятного времяпрепровождения. Отсутствовала она довольно долго, а возвратилась уже без пакета, но зато с сухонькой старушонкой, зябко прячущей руки в карманах и по-птичьи поводящей худой, дряблой шеей. На голове у бабуси тоже была повязана белая медицинская косынка с черным, расплывчатым штампиком на уголке. — Вот! — Санитарка скосила на старушонку выпуклые карие глаза. — Свидетеля тебе привела. Допрашивай! — Спрашивайте, спрашивайте! — Бабуся доброжелательно осклабилась. — Да я, собственно, хотела узнать по поводу Терентьевой Ольги… Лечилась у вас такая? — А как же не лечилась? Я очень хорошо Олюшку помню: дай Бог ей никогда к нам больше не попадать. Сердце мое заколотилось с сумасшедшей, пугающей скоростью. Желудок снова сжало таким резким спазмом, что глаза чуть не выскочили из орбит. — Помните?! А что-нибудь рассказать о ней можете? — Могу. Отчего же не могу? Лечилась она здесь, по-моему, полтора месяца. После аборта. Неудачно ей все сделали, чуть ли не все женские органы покромсали… Ну так шутка ли — почти четыре месяца! — А почему она вдруг решила делать аборт, вы не знаете? — Голос мой задрожал и сделался хриплым, как у больной, ослабевшей вороны. — Так кобель этот ее и заставил! От энтого у нее с головой все несчастье и произошло… Она-то хотела ребеночка оставить, поэтому и не говорила ему ничего долго, чтоб уж поздно было. А этот гад чего-то ей в еду подмешал. Или просто соврал, что подмешал? Не помню… В общем, сказал: «Иди делай аборт, иначе урода родишь». А что ей оставалось? Она пошла и сделала… Бабушка закончила, чинно сложила руки на коленях и сглотнула, отчего шея ее сморщилась, как у старой ящерки. Она явно ждала. А у меня уже не было ничего: ни коньяку, ни икры, ни даже конфет. Пришлось, сгорая от стыда, залезть в карман и вытащить оттуда свернутую вчетверо пятидесятку — последний мой сколько-нибудь значительный капитал — практически НЗ. Однако старушонка приняла деньги с печальным достоинством. Взяла купюру дрожащими пальцами, бережно расправила и опустила в карман. |
