Но когда жестокая жара достигла своего пика, слово взял соболебровый Громовержец. Выбрав безветренный, душный день, он отправил к нам своих вестников — грозовые тучи, нагромождая их все выше и выше в раскаленном добела небе. После полудня солнце погасло, сгустилась тьма; и наконец Зевс прорвал черную пелену. С оглушительным ревом швырял он стрелы-молнии в землю, так свирепо, что Великая мать содрогалась в конвульсиях, с каждой новой стрелой из его грозной длани вырывался сноп яркого пламени.

Дрожа от ужаса, покрываясь потом и лепеча молитвы, я съежилась на кушетке в комнатке рядом с общими покоями и заткнула уши, пока снаружи рокотал гром и неистовствовали белые вспышки молний. Менелай, Менелай, где ты?

Потом до меня донесся его голос, необычно оживленный, говоривший с кем-то, чье ахейское наречие было ломаным и шепелявым, — с чужеземцем. Метнувшись к двери, я помчалась в свои покои, не желая навлечь на себя гнев, — подобно остальным дворцовым женщинам, в жару я надевала только хитон из прозрачного египетского льна.

Перед самым ужином Менелай вошел ко мне, чтобы понаблюдать, как я принимаю ванну. Он никогда не пытался прикоснуться ко мне в этот момент — для него это была возможность просто смотреть, ничего не делая.

— Дорогая, — произнес он, прокашлявшись, — у нас гость. Не могла бы ты сегодня вечером надеть парадные одежды?

Я с удивлением уставилась на него:

— Такой важный гость?

— Очень важный. Мой друг, троянский царевич Парис.

— О да. Понимаю.

— Ты должна выглядеть как можно лучше, Елена, ибо в Трое я хвастался ему твоей красотой. Он не поверил.

С улыбкой я перевернулась на спину, расплескивая вокруг воду.

— Я буду хороша, как никогда, муж мой. Обещаю.

Несомненно, так оно и было, когда я вошла в трапезную незадолго до того, как там собрался весь двор, чтобы последний раз за день вкусить пищу в присутствии царя и царицы. Менелай был уже там. Он беседовал с гостем, стоя у высокого стола. Мужчина стоял ко мне спиной. Могучей спиной. Он был намного выше Менелая, с гривой густых вьющихся черных волос, спадавших ниже лопаток, нагой выше пояса, на критский манер. На плечах у него лежало большое золотое ожерелье из драгоценных камней, мощные запястья перехвачены браслетами из золота и горного хрусталя. Я смотрела на его пурпурный пояс с птеригами, на его стройные ноги и чувствовала, как во мне просыпается возбуждение, какого я не испытывала уже много лет. Со спины он был красавцем, но я тут же усмехнулась про себя, подумав, что его лицо вполне может быть похоже на лошадиную морду.

Я провела рукой по фалдам юбки, отчего она зазвенела, заставив обоих мужей обернуться. Один взгляд на гостя — и я влюбилась. Это было так легко, так просто. Я влюбилась. Если я воплощала женское совершенство, то он, несомненно, воплощал совершенство мужское. Я уставилась на него с самым глупым видом. Ни одного изъяна. Абсолютная безупречность. И я влюбилась.

— Дорогая, — ко мне подошел Менелай, — это царевич Парис. Мы должны проявить к нему всю нашу любезность и внимание — он отлично принимал меня в Трое.

Он посмотрел на Париса, вопросительно подняв брови.

— Ну, друг мой, ты все еще сомневаешься?

— Нет, — ответил Парис. И еще раз добавил: — Нет.

Менелай просиял — его сюрприз удался.

Каким кошмаром был для меня тот ужин! Вино текло рекой, хотя я (как и любая женщина) не могла принять участия в возлияниях. Но какой бог-озорник заставил Менелая жадно лакать из кубка, позабыв о привычной воздержанности? Между нами посадили Париса, а значит, я не могла подобраться к супругу и осторожно разлучить его с кубком. Вдобавок троянский царевич вел себя вовсе не осмотрительно. Влечение мелькнуло в его глазах, стоило ему бросить на меня взгляд, но многие мужи откликались на мою красоту так же, а потом робели.