Оставив Маизу с подругой копаться в ящике с шарфами, я попятилась и осторожно затерялась в толпе. Спрятала браслет под рукавом и скользнула в соседний ряд.

Беглый осмотр ярмарочных лотков показал, что нужную вещь я здесь не куплю, придётся податься в город. Он не так уж далеко, мили три, не больше, только позволено ли мне будет выбраться из деревни?

Огляделась, высматривая служанок. Вдруг притаились за соседней палаткой и шпионят за мной? Быстро свернула за угол и осторожно выглянула: если следят, то как-то себя проявят. Не проявили. Если им и было приказано не спускать с меня глаз, то задание они провалили, увлёкшись обилием дешёвых товаров.

А сапоги мне действительно нужны. Зимой в Арарге холодно, я частенько мерзла.

Конечно, Сара выдала мне пару обуви, оставшуюся от покойной торхи, но размер не совпадал, да и сами сапоги не нравились: изнутри мех вытерся, сами какого-то непонятного ржавого цвета… Да, я хоть и рабыня, но хотелось носить красивую обувь.

По сходной цене приобрела у сапожника отличную пару из оленьей кожи — конечно, дороже воловьих, зато мягкая, приятная, удобная и тёплая. Опушка самая простая, из овчины. Довольная покупкой, я побродила ещё немного по торговым рядам, приценилась к карманному зеркальцу в костяной оправе, но купить не решилась: не так уж и нужна эта безделушка.

В город я могла попасть двумя путями: либо пешком, либо попросить кого-то подвезти меня. Но кто же согласится взять на телегу девушку в сером? Серый — цвет рабов, а по покрою платья, оттенку и выделке материала в Арарге определяется социальный статус. Да, на мне не холщовое рубище, да, платье приталенное, длинное, чтобы, не приведи местные боги (на тот момент я не разобралась, кому они здесь поклоняются), никто не увидел моих ног, но проклятая шнуровка и цвет за милю выдают торху.

Решив положиться на удачу и уломать какого-нибудь сердобольного кучера, я огородами вернулась к постоялому двору.

Двое хыров сидели там же, у коновязи, третьего уже не было.

Порылась в сумке и протянула взятую с собой краюшку хлеба.

Рабы посмотрели на меня, как на умалишенную.

— Возьмите, это вам, — настаивала я. — Вы же голодные.

— Девочка, твой ведь по головке не погладит, когда узнает, — один из хыров вскользнул по мне тяжелым взглядом.

— А что такого я делаю?

— Ты кормишь чужих рабов. Кормишь хыров. Проходи мимо, не обращай внимания.

Но я была настроена решительно. Неужели закон запрещает кормить их? Что за вздор! Что плохого, если я не позволю им умереть от голода? Их хозяин не удосужился даже напоить их, лакают из лошадиной поилки!

Я присела на корточки, разломила краюху пополам и поднесла по куску к губам рабов:

— Я от чистого сердца, ешьте!

Наконец один робко, воровато оглядываясь, взял хлеб. Веревка натянулась до предела, когда он отправил его в рот. Заглотал, практически не разжевывая. Неужели их вообще не кормят? Неудивительно, что хыры долго не живут.

Я смотрела, как жадно они едят, пересчитывала рубцы и ожоги на коже, и думала о том, какие же сволочи эти араргцы. Да, мой родной Кевар не был образцово-показательным княжеством, но у нас никто не морил людей голодом, не издевался над ними потехи ради, не получал удовольствия от узаконенного унижения других народов.

Неужели никто из рабов ни разу не попытался возмутиться? Ни за что не поверю, чтобы подобное обращение не привело к восстанию. Другое дело, может, его подавили так жестоко, что другие отныне боялись поднять голову.