Медведева. Каждый поодиночке тоскует смертно, стыдится всяко… а на людях — пыжится, серьёзное лицо делает… куда уж! А вы — поближе друг ко другу, поближе…

Вукол. Премудрая — довольно! Это меня не касается. А вот что, добрая баба-яга… ведь сын-то у меня в самом деле исчез…

Медведева (равнодушно). Куда?

Вукол. Может быть — в Африку, может — ко всем чертям…

Медведева (недоверчиво). Фокусничаете вы с ним, батюшка… Идите-ка чай пить. (Идёт с ним в дом — встречу им Мастаков и Зина.) Слышали — доктор-то? Уехал!

Мастаков. И прекрасно! Нужды в нём ни у кого нет. (Зине.) Мы походим немножко, да?

Зина. Пожалуйста. Очень душно, и голова кружится.

Мастаков (не зная, о чём говорить). Может, вам нужно принять каких-нибудь капель?

Зина (улыбаясь). Каких же?

Мастаков. Не знаю. (Вздохнул.) Елена никогда не принимает лекарств. А вот Ольга Владимировна пьёт какие-то капли. Иногда от неё пахнет чем-то оглушающим… вроде эфира. И духи у неё… убийственно крепкие…

Зина (с интересом). Вам нравится она?

Мастаков. Она? Гм… Д-да… как сказать? Не всегда, я думаю… (С оживлением — но искусственно.) Эх, какая хорошая ночь! Так бы и запел!

Зина (с упрёком). Что вы? Здесь?

Мастаков. Это действительно… глупо сказал я… Да я и не умею петь… (Стараясь попасть в тон.) Конечно… люди рождаются и умирают… днём и ночью…

Зина (невольно улыбнулась). Вы так сказали… точно упрекаете их за это.

Мастаков (смущён). Да? Вот видите… чёрт возьми! (Просто.) Это, должно быть, потому, Зина, что я не знаю… как следует говорить, когда в доме покойник… Я столько прочитал ужасов о смерти, все они так плохо написаны, что у меня нет уважения, нет интереса к этой теме… О смерти сказано больше, чем следовало… она стала похожа на актрису, которую перехвалили. Очень однообразная актриса, но — кричат — ах, она гениальна! (Увлекаясь, он берёт Зину под руку.) Конечно, однажды надо будет умереть… в один прекрасный день. Но, милая девушка, до того дня я проживу тысячи прекрасных дней… тысячи — вы понимаете? И каждый день — новые лица, новые движения души, новые цветы и солнце. (Серьёзно.) Знаете ли вы, что солнце каждый день новое? Вы читали что-нибудь о Хорсе, боге солнца, и дочерях его хорсалках, иначе — русалках? Вы любите мифологию?

Зина. Я её не знаю.

Мастаков. О, это надо знать! Это изумительно красиво… и, как всё детское, — просто, мудро, невыразимо трогательно. Вам это необходимо знать, вы сами такая русалочка… Я иногда смотрю на вас и думаю — как счастлив будет человек, которого вы полюбите… Представляю себя на его месте… это ужасно хорошо и полно самых капризных неожиданностей…

Зина (смущённо). Послушайте… уместно ли…

(В палисадник входит Ольга с букетом цветов в руках. Она одета в тёмное, стоит за кустами и слушает.)

Мастаков (увлечён). Если бы вы знали — какая это счастливая особенность представлять себя чем хочешь! Королём, трубочистом, паяцем! Живёшь десятками жизней, чувствуешь все радости и печали мужчин и женщин… скучные, тяжёлые думы стариков и милую, радужную путаницу детской души…

Зина. Это удивительно интересно…

Мастаков. Недалеко отсюда лежит камень-валун… такой старый, серьёзный камень, весь в морщинах… я знаю, что он был когда-то вершиной горы и звёзды были ближе к нему, чем теперь, — он это помнит, и ему скучно… Понимаете? Об этом камне я мог бы рассказать в четырёх строках… только четыре строгие строки! Видите? Так живёшь… Вдруг — полюбишь вас и думаешь о вас целый день… носишь ваш образ в сердце своём, и вы поёте мне такие славные, чудные песни…

Зина (отнимая у него руку).