Зобнин. А ты… ты в глаза ему гляди!

Татьяна. Собака я, что ли?

(Кичкин вышел; Зобнин, стоя у двери, следит за ним в щель, потом уходит.)

Типунов (ласково). Вы его улыбочками, улыбочками! Да пошире эдак, поласковей — вот вам и должность!

Татьяна (сдаётся). Он и примет меня за дуру.

Костя (успокоительно). Молчать будете — не примет.

Татьяна (ядовито). Глядите однако, в Семилужном у градского головы жена эдак-то принимала, принимала гостей да однажды негритёнка и родила…

Марья (возмущённо). Фи, как вам не стыдно! И вовсе не негритёнка, а просто пёстренький он родился…

Татьяна. Не всё ли равно?

Марья. И одна ножка — короче!

Типунов (беспокойно). Это куда же воеводы ушли? Поругаются они… Костя — идём-ка…

Костя (икнул). Ох… ну, жизнь! (Уходит.)

Марья (озабоченно шепчет). Ву зэт тре земабль. Жэм боку льом дезарм. Же сюи тре контан…

Татьяна. Нисколько это вам не поможет.

Марья. Почему же? Объясните, силь ву плэ, пожалуйста!

Татьяна. Женат он.

Марья. Какие глупые пошлости!

Татьяна. Нечего предо мной форсить! Вы сами иностранные-то слова выдумываете! А вот у кого колечко ваше с рубинчиком — это я знаю! Да-с!

Марья. И я знаю. Ну-с?

Татьяна. И больше ничего-с!

Марья. И — глупо-с!

Татьяна. Как же ты смеешь? Ведь я тебя старше!

Марья. А вы про колечко смеете?

Татьяна. Так я же тебе и ещё скажу…

Марья. А вы кого «шишечкой» зовёте?

Татьяна (села). Я? Ой!..

Марья. Ага! А вы кому пишете — «сладкий мой Колик»?

Татьяна (поражена). Ай… Ах он… мерза-авец…

Марья. Что? Вот и прикусите язычок!

Татьяна. Неужто… он рассказывает? Неужто сам он?

Марья. Не он, так — вы!

Татьяна (растерянно). Ой, как же это? Разве я рассказала бы? Что вы! Кому мне рассказывать?

Марья. Ну, уж я не знаю!

Татьяна. Да, может, вы… врёте?

Марья. Вы не писали?

Татьяна (тихо). А может, вы… сами догадались?

(Марья хохочет. В дверь беспорядочно втискиваются мужчины: Кичкин, подняв руку с прошением вверх; Зобнин, стараясь поймать бумагу; Типунов и Костя тоже хотят этого и — мешают друг другу. За ними испуганная, оробевшая старуха и — таращит глаза Евстигнейка.)

Кичкин (задыхаясь). Нет, читай вслух!

Зобнин. Чудак… да я же прочитаю!

Типунов. Погоди, Костя…

Старуха (ноет). Ой, голубчики, разорвёте вы…

Зобнин. Костя — прочитай…

Кичкин. Кум — бери…

Зобнин. Тарасьевна, дура! На кого прошение?

Кичкин. Ага-а? На кого-о?

Старуха. По случаю… пропажи, батюшка… зятёк-от мой…

Типунов. Костя — да ты, давай, вместе прочитаем!

Кичкин. Кум — держи!

Зобнин. Чёрт тебя принёс, старая лошадь…

Костя. Да будет вам! Что такое?

Старуха. Батюшки — не порвите!

(Все тесно окружили чтецов. Евстигнейка осторожно пробирается вдоль стены и — никем не замеченный — исчезает в уборной.)

Типунов (читает). «Его сиятельству, светлейшему»…

Костя. «Покровителю сирых»… это не надо! «Имею честь известить…»

Зобнин. Да вы один который-нибудь…

Типунов (читает). «Зять мой, Кирилл Вараксин, вот уже четыре года находится в безвестном отлучении от жены, дочери моей…»

Костя (успокоительно). Это пустяки какие-то!

Типунов (читает). «И жизни своей, может быть, решился…» Это не касается Мокей Антоныча!

Кичкин.