|
Софья Петровна снова окликнула милого обладателя домино – печального, длинного: – «Ведь, это вы?… Это – вы?» Но печальный и длинный медленно покачал головою, приложил палец к устам и велел ей молчать. Доверчиво протянула руку она белому домино: как блистает атлас, как прохладен атлас! И ее лазурная ручка зашуршала, коснувшись этой белой руки и на ней повисла бессильно (у обладателя домино деревянною оказалась рука); на мгновение над головкой ее склонилась лучистая маска, из-под белого кружева обнаружив горсть бороды, будто связку спелых колосьев [207 - В облике «печального и длинного» в «белом домино» запечатлен образ-символ Христа, противостоящего в общей конструкции романа и идее террора («красное домино» Николая Аполлоновича), и образу-символу Петра I – Медного всадника. До Белого в аналогичных тонах образ Христа обрисован в романе А. М. Ремизова «Пруд»: «И кто это там посреди нищей толпы, кто это там в светлых одеждах на понурые головы возлагает руки свои, чей это голос, из скорбей выплывающий, над всеми звучит голосами: Мир вам» (Ремизов А. Пруд. – СПб., 1908. – С. 90). Белому принадлежит рецензия на этот роман (Весы, 1907, № 12, с. 54-56; «Арабески», с. 475-477). Ср. также стихотворение Блока «Вот он – Христос – в цепях и розах…» – совпадение деталей: у Блока – «светлый, немного грустный – за ним восходит хлебный злак» (Блок А. Собр. соч.: В 8-ми т. – М.; Л., I960. – Т. 2. – С. 84); у Белого – «связка спелых колосьев». Стихотворение датировано 10 октября 1905 г., т. е. следующим днем после окончания действия романа. В обрисовке «печального и длинного» сказались и впечатления Белого от средневекового искусства Западной Европы: именно католической обрядовости свойственно скульптурное изображение Христа, выполненное в дереве. Ср. высокую оценку творчества немецкого художника и резчика по дереву Михаэля Вольгемута (1434 – 1519) в письме Белого к Брюсову из Мюнхена от 25 октября 1906 г. (Литературное наследство. – М., 1976.– Т. 85. Валерий Брюсов,– С. 392).]. Никогда Сергея Сергеевича не видала она в этом блещущем виде: и она зашептала: – «Вы простили меня?» Из-под маски ей ответствовал вздох. – «Мы теперь помиримся?» Но печальный и длинный медленно покачал головою. – «Отчего вы молчите?» Но печальный и длинный медленно приложил свой палец к устам. – «Это… вы, Сергей Сергеевич?» Но печальный и длинный медленно покачал головою. Уж они проходили в переднюю: невыразимое окружало их, невыразимое тут стояло вокруг. Софья Петровна Лихутина, снявши черную масочку, утонула лицом в своем ласковом мехе, а печальный и длинный, надевши пальто, своей маски не снял. С изумлением Софья Петровна глядела на печального, длинного: удивлялась тому, что ему не подали офицерской верхней одежды; вместо этой одежды, он надел рваное пальтецо, из которого как-то странно просунулись его рук удлиненные кисти, ей напомнивши лилии. Вся она рванулась к нему среди изумленных лакеев, смотревших на зрелище; невыразимое окружало их, невыразимое тут стояло вокруг. Но печальный и длинный на освещенном пороге медленно покачал головой и велел ей молчать. С вечера стало небо сплошною, грязною слякотью; с ночи сплошная, грязная слякоть опустилась на землю; опустился на землю туман; все теперь опустилось на землю, став на время черноватою мглой, сквозь которую проступали ужасно фонарей рыжеватые пятна. Софья Петровна Лихутина видела, как над рыжим пятном, изогнувшись, упала кариатида подъезда и как она висла; как в пятне выступал кусочек соседнего домика с полукруглыми окнами и с резьбой деревянных мелких скульптур. |
