|
Сквозь разбитые стекла окна только слышалась издали песня: Купи маминька на платье Жиганету синева… Глухобьющая дверь разрешилась в биении сердца; а внизу нападавшая тень – просто в месяца тень; остальное – галлюцинация; надо было лечиться – вот только. Александр Иванович прислушался. И – чт? мог он услышать? То, что мог он услышать, ты, конечно, знаешь и сам: совершенно отчетливый звук растрещавшейся балки; и – густое молчание: то есть – сплетенная сеть из одних только шорохов; тут, во-первых, – в углу велись шики и пшики; во-вторых, – напряжение атмосферы от неслышных уху шагов; и – глотание слюней какого-то губошлепа. Словом, – все обыденные, домовые звуки: и бояться их – нечего. Александр Иванович тут собой овладел; и он мог бы вернуться: в комнате – это знал он наверное – никого, ничего (приступ болезни прошел). Но уходить с чердака все же ему не хотелось: осторожно он подходил средь кальсон, полотенец и простынь к заплетенному осеннею паутиной окну и просунул он голову из стекольных осколков: то, что он видел, успокоением и миротворною грустью на него дохнуло теперь. Под ногами яснели – отчетливо, ослепительно просто: четкий дворовый квадрат, показавшийся отсюда игрушечным, серебристые сажени осиновых дров, откуда он так недавно глядел в свои окна с неподдельным испугом; но чт? главное: в дворницкой веселились еще; хриплая песенка раздавалась из дворницкой; чебутарахнул там дверной блок; и две показались фигурки; одна разоралась там: Вижу я, Господи, свою неправду: Кривда меня в глаза обманула, Кривда мне глаза ослепила… Возжалел я своего белого тела, Возжалел я своего цветного платья, Сладкого яствия, Пьяного пития – Убоялся я, Понтий, архиереев, Устрашился, Пилат, фарисеев. Руки мыл – совесть смыл! [317 - Эпизод суда Понтия Пилата над Иисусом Христом (Евангелие от Матфея, XXVII, 24).] Невинного предал на пропятье… Это пели: участковый писец Воронков и подвальный сапожник Бессмертный. Александр Иваныч подумал: «Не спуститься ли к ним?» И спустился бы… Да вот только – лестница. Лестница испугала его. Небо очистилось. Бирюзовую островную крышу, оказавшуюся где-то там, под ним, сбоку – бирюзовую, островную крышу прихотливо чертила серебряная чешуя, та серебряная чешуя, далее, вся сливалась с живым трепетом невских вод. И бурлила Нева. И кричала отчаянно там свистком запоздалого пароходика, от которого виделся лишь убегающий глаз красного фонаря. Далее, за Невой, простиралась и набережная; над коробками желтых, серых, коричнево-красных домов, над колоннами серых и коричнево-красных дворцов, рококо и барокко, поднималися темные стены громадного, рукотворного храма, заостренного в мир луны золотым своим куполом – со стен каменной, черно-серой, цилиндрической и приподнятой формою, обставленной колоннадой: Исакий [318 - Выпад Белого против официальной церковности; ср. с евангельской притчей, в которой храм рукотворный противопоставляется храму нерукотворному (истинной вере): «И некоторые вставши лжесвидетельствовали против Него и говорили: Мы слышали, как Он говорил: «Я разрушу храм сей рукотворенный и чрез три дня воздвигну другой нерукотворенный» (Евангелие от Марка, XIV, 57 – 58). |
