|
Отсутствие собственной лихутинской бороды и собственных лихутинских усиков придало подпоручику потрясающий вид идиота: – «Нет… Или глаза мои изменяют мне, но… мне, Сергей Сергеевич, кажется, что… вы…» – «Совершенно верно: я в штатском…» – «Я не то, Сергей Сергеич… Не это… Я не тем изумлен… Изумительно все же…» – «Что изумительно?» – «Вы как-то преобразились весь, Сергей Сергеич… Вы меня, пожалуйста, извините…» – «Это все пустяки-с…» – «О, конечно, конечно… Я так себе… Я хотел сказать, что вы выбрились…» – «Э, да что там», – обиделся тут Лихутин, – «э, да что там «побрились»: отчего же и нет? Ну, побрился… Я не спал эту ночь… Отчего же мне не побриться?…» В голосе подпоручика Николая Аполлоновича поразила просто какая-то злость, какая-то подавляющая такая чреватость, и столь не идущая к бритости. – «Ну, и выбрился…» – «Конечно, конечно…» – «Ну, и пусть!» – не угомонялся Лихутин. – «Я службу бросаю…» – «Как бросаете?… Почему бросаете?…» – «По причинам приватным, касающимся лично меня… Вас, Николай Аполлонович, эти мелочи не касаются… Не касаются вас приватные наши дела». Подпоручик Лихутин тут стал придвигаться. – «Впрочем, есть дел?, которые…» Николай Аполлонович, спиною толкая прохожих, стал явственно пятиться: – «Есть дела, Сергей Сергеич?» – «Дела, которые, сударь…» Явственно зловещую ноту уловил Николай Аполлонович в хриплом голосе подпоручика; и ему показалось, что отчетливо тот собирается для чего-то такого изловить его руки. – «Вы простудились?» – переменил он порывисто разговор и соскочил с тротуара; в пояснении своего замечания прикоснулся он к собственной шее, разумея шейную перевязку Лихутина, какую-нибудь такую горловую простуду – ну, жабу там, или – грипп. Но Сергей Сергеевич покраснел, стремительно соскочил с тротуара, продолжая свое наступление для того, чтоб… чтоб… чтоб… Некоторые из прохожих остановились, смотрели: – «Ни-ко-лай Аполло-нович!…» – «Право же, не для того я за вами бежал, чтобы мы говорили тут о какой-то, черт возьми, шее…» Остановился третий, пятый, десятый, вероятно подумавши, что изловлен воришка. – «К делу это все не относится…» Внимание Аблеухова изострилось; про себя он шептал: – «Так-так-так?… Чт? же к делу относится?» И избегая Лихутина, он опять очутился на сыром тротуаре. – «В чем же дело?» Где была память? Дело с поручиком предстояло нешуточное. Да – домино же! черт возьми, домино! О домино Николай Аполлонович основательно позабыл; он теперь только вспомнил: – «Есть дело, есть…» Софья Петровна Лихутина, без сомнения, поразболтала о случае в неосвещенном подъезде; поразболтала и о случае у Зимней Канавки. |
