Мы прощаемся.

Какая-то пичужка, спрятавшись в густой кроне дерева возле арки, провожает нас странным посвистом:

«С-с-кью-вить!.. С-с-кью-вить!..»

Вечером за ужином я опять завожу разговор о прошлом лете и пропавшей девчонке. Замечу, кстати, что мы договорились приходить в столовую одновременно, чтобы не скучать за столиком в одиночку. Это конечно же предложила Раечка, она не переносит одиночества.

Вот и сейчас мы все в сборе. Оба инженера с удовольствием вспоминают прошлогоднюю историю. Пожилые люди вообще любят вспоминать любые события, далекие и близкие.

На этот раз я узнаю, что, оказывается, Яков Захарович приехал в тот раз сюда раньше своего друга и вместе они прожили всего неделю. Поэтому-то Яков Захарович и не встретился с Верой, он уехал раньше, чем приехала она.

Но зато выясняется другое любопытное обстоятельство.

Я рассказываю о бывшем «культурнике» Косте, которого оба инженера прекрасно помнят. Упоминаю я и о том, что он пытался ухаживать за Валей, которая, как я понял, из этого не делает секрета, а до нее Костя пробовал отбить некую «племянницу» у ее «дяди». Всех этот рассказ веселит, особенно Раечку. Как вдруг Яков Захарович перестает теребить свою бородку, после чего снимает очки и, тщательно протирая стекла платком, объявляет:

— Кстати говоря, я этого «дядю» прекрасно помню. Прелюбопытнейший товарищ, смею заверить.

— А племянницу неужто не углядел? — добродушно посмеивается Игорь Леонидович. — Не поверю. Эдакий гусар, и вдруг…

— Ах, брось ты, ради бога, — конфузится Яков Захарович. — Вечно твои солдатские шуточки.

— У нас, видите ли, разное социальное происхождение, — усмехаясь, поясняет Игорь Леонидович. — Я из потомственных военных, а вот он петербуржец, профессорский сынок. Родились мы в один и тот же кровавый одна тысяча девятьсот пятый год и вот уже тридцать лет на одном заводике трудимся.

— И оба категорически отказываемся следовать на пенсию, — вставляет Яков Захарович.

— И в один год язву, язви ее в бок, заработали.

— И каждый год солидарно сюда паломничаем.

— И внуки-чертяки в один год пошли.

Друзья развеселились и уже поджидают, когда тот или другой подаст свою реплику.

— Ну, а как все-таки насчет того дяди с племянницей? — спрашиваю я. — Почему вы про дядю говорите, что он прелюбопытный?

— Так ведь этот ваш Костя не смог у него девушку отбить, — вмешивается Раечка и мечтательно заключает: — Господи, вот это любовь! Вы же ничего не понимаете. Разве дело в возрасте?

— Это намек, мадемуазель? — Яков Захарович театрально прикладывает руку к груди. — Я имею шанс?

— Но в вас нет ничего прелюбопытного, — парирует Раечка.

— Ну-с, вот и договорились. Итак, взаимная любовь — это производная от других человеческих качеств, — с комичной назидательностью произносит Яков Захарович. — А в случае с этим… как же его звали?.. как-то сложно…

Мне ужасно хочется ему подсказать, и я еле сдерживаю себя. Потребность эта возникает у каждого человека совершенно автоматически, и сил нет терпеть, когда у тебя на языке вертится имя, которое другой так мучительно вспоминает.

— Кажется, на эс… да, да… ну, как же это?.. а-а!.. Станислав!.. — между тем еле карабкается по ступенькам памяти Яков Захарович. — Да, да, Станислав… Как же дальше?.. Нет, я обязан вспомнить! Не такой уж я склеротик… Что-то еще сложнее… погодите, погодите… — И вдруг выстреливает: — Христофорович! Ну, конечно, Станислав Христофорович.