Комачо Сантуш топтал пейзаж в роскошном белом френче, выделяясь из обкомбинезоненной компании, как лебедь среди ворон. В баре он попросил текилы.

— Только самой лучшей!

— Парень, из текилы есть водка, — отозвался бармен самого хрестоматийного вида. — Она же лучшая, она же и худшая. Будешь брать?

Кстати, я обратил внимание, что Комачо, державшийся гоголем, с коллегами неизменно здоровается за руку, а Тосанена игнорирует с подчеркнутой показательностью. Будто такого и нет вовсе.

После ночи в кубрике брутто-вместимостью на полсотни харь, которые храпели и пердели каждая на свой лад, я раскаялся, что ругал свою каюту на орбитальной базе, обзывая камерой. Если и камера, то одиночка всяко лучше!

Утром мы сделали ручкой здешнему парадизу. Четыре наши «Андромеды», как оказалось, по случаю облетали АДС на редких хризолиновых астероидах. Паром поджидал нас в точке рандеву, до которой было три часа ходу.

— Рио! У нас полно новеньких, давай пройдем над рудником. Поучительное зрелище, — предложил Сантуш, когда выпускной шлюз космодрома остался позади.

— Не возражаю. Всем за мной, поворот девяносто, высота полтора.

Я сначала не понял, что там такого поучительного: мрачные скалы, блестящая струна монорельса, ни хрена не видать… и тут я увидел!

Над шахтой висел шлейф густой фосфоресцирующей пыли. По слабосилию гравитации он поднимался на несколько километров.

Вид инфернальный. Темная поверхность и пылевой смерч, светящийся мертвым синим огнем.

— Рад за местную экологию. В силу отсутствия таковой, — сказал кто-то из наших. Завязался многоголосый диалог.

— Интересно, это чем оно так светит?

— Смеешься? Там радиация такая, что ой! Работают в скафандрах высшей защиты! Мы в своих «Саламандрах» сжарились бы минут за пять.

— Да, лучевка последней стадии — это не шутки.

— Какая лучевка, друг?! Я же говорю: пять минут и конец. Спинной мозг вскипит, глаза вытекут!

— А я вот слышал, что эмпориум не очень радиоактивный.

— Это он в чистом виде не очень. Вон, у Румянцева спроси что к чему, я академиев не кончал.

— Я тоже не кончал, — отозвался я, — но тут дело такое. Эмпориум залегает только в рудах с высоким содержанием тяжелых металлов. Ну там… необходимые условия зарождения у него такие. То есть сам эмпориум не очень радиоактивен, а вот руда — руда чудовищно радиоактивна… В шахте, по идее, радоновый газ должен сифонить из всех щелей, во работка у мужиков!

— Там и радоновый газ есть?! А что еще?

— Ты это, если интересно, лучше к инженерам обратись, кто люксогеновые двигатели обслуживает. Они учились всей этой байде, а я что? Я же пилот — крен вправо, крен влево, тангаж-форсаж и все. С паромом связь чистая, спроси у них, коли охота и не лень.

С паромом связь была чистая, да. Более того, на приборной панели уже с полминуты мигал красный огонек вызова по каналу «борт-дом». Ответить надо бы…

— А вот и не лень… — начал было любознательный, но его прервал рык одного из пилотов «Эрмандады».

— Заткнулись все к такой-то матери! Паром вызывает!

Я переключил канал и услышал. Да и все услышали.

— Вызывает паром! Вызывает паром! Вы там оглохли и ослепли хором?! Внимание на тактические радары! Групповая цель на курсе тридцать! Идут к вам навстречу под прикрытием астероида!

Ой-ой.