— Жаль, — ответила Елена просто.

— Но есть и еще кое-что, — поспешно добавил Айзенменгер, словно боясь, что, если молчание продлится еще секунду, он уже не сможет за себя поручиться.

Она вопросительно подняла брови.

— Заключения судебных медиков.

— В них есть что-то интересное? Я как раз хотела об этом спросить.

— Во влагалище было слишком много крови, но образцы, взятые с одежды, очень любопытны.

— Да, знаю, сперма трех разных мужчин, — несколько возбужденно сказала она.

— Скромная студенточка, — меланхолично прокомментировал Джонсон.

— Одну из них, очевидно, оставил Фурнье, другая, как установлено, принадлежит Билроту, — сказал Айзенменгер. — Это нам ничего не дает.

— Но если был еще третий, то, возможно, именно он дал ей наркотик и совершил насилие.

— Да, не исключено, — согласился доктор.

— Так это хорошо, не правда ли? — Елена записала и эту информацию. — Что-нибудь еще?

— Состояние внутренних органов описано очень бегло, но это и неудивительно: коль скоро смерть наступила не вследствие их повреждения, то единственное, что требуется, — подтвердить, что естественная болезнь тут ни причем. Что меня беспокоит — это матка.

— Она, кажется, была удалена?

— Да. И это был единственный орган, вырезанный из тела.

— Но ведь она не была беременна? — спросил Джонсон. — Сайденхем утверждал, что не была.

— Ничего, свидетельствующего о беременности, обнаружено не было.

— Тогда почему это вас беспокоит? — спросила Елена.

— Ну, не вдаваясь в анатомические подробности, я сказал бы, что это не тот орган, который вырезают, когда просто хотят вскрыть брюшную полость несколькими взмахами ножа. Матка упрятана глубоко в тазовой полости, между прямой кишкой и мочевым пузырем. Выковыривать ее оттуда — то еще развлечение.

— Значит, ее извлекли не случайно?

Этого Айзенменгер не знал, в чем и признался.

— Но это наводит на серьезные размышления.

Айзенменгер кивнул, однако без особого энтузиазма.

Елена задумалась. Джонсон в молчании допил свое вино под музыку Чайковского. Айзенменгер так же втихомолку сражался со своими гормонами.

Елена вздохнула, и вздох показался ему театральным, но отнюдь не в плохом смысле.

— Если я правильно понимаю, не все в заключении вас устраивает, но вы не можете сказать ничего конкретного, не имея под рукой каких-либо иных материалов, так?

Это звучало логично, и доктор, занятый собственными эмоциями, рассеянно согласился, не видя, к чему она клонит:

— Да. Этого недостаточно. В конце концов, это мнение только одного человека…

И лишь тут до него дошло. Она же хочет, чтобы он произвел повторное вскрытие! И выражение ее лица говорило об этом. Он бросил взгляд на Джонсона — тот тоже как-то странно ухмылялся. Айзенменгер вдруг осознал, что его очень хитро и умело заманили в ловушку.

— Я не могу, — заявил он Елене. — Это невозможно.

Она опять нахмурилась, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться, не уподобившись при этом охваченному страстью школьнику.

— Почему?! — спросила она так, словно он сморозил какую-то глупость вроде того, что женщин надо лишить права голоса.

— Ну, существует целый ряд причин…

Он хотел перечислить их, но осекся, когда Елена мягко спросила:

— И какие же это причины?

Вопрос был задан таким тоном, что Айзенменгер почувствовал себя обезоруженным.