Прежде чем он успел выяснить, что это значит, официантка принесла вино. Она, похоже, была знакома с Еленой и, видимо, решила, что та председательствует за столом. Айзенменгер почувствовал себя посторонним, который, в отличие от других собравшихся, не понимает здесь абсолютно ничего.

— И кто это? — спросил он Джонсона, когда они остались втроем.

Но Джонсон ответил не сразу.

— Я понимаю, что должен добиваться справедливости. Но мне осталось служить всего три года. Возможно, лучше уйти прямо сейчас.

— Ни в коем случае! — Елена Флеминг произнесла эти слова с удивительной твердостью.

— Может быть, вы все-таки объясните мне, что все это значит? — спросил Айзенменгер. Вино, как он и предполагал в самом начале, оказалось никудышным.

Джонсон и Елена обменялись нерешительными взглядами. Наконец Джонсон произнес:

— Я уверен, что все это подстроила Беверли Уортон.

— Уортон? Но почему? Какая муха ее укусила?

Джонсон уже открыл было рот для ответа, но Елена опередила его.

— Она злобная тварь, вот почему, — произнесла она гневно.

— Я вижу, вы не принадлежите к числу ее поклонников, — заметил Айзенменгер.

— Это уж точно! — Гнев Елены теперь перешел в ярость. Чтобы успокоиться, она глотнула вина и даже не заметила, что пить его невозможно.

— Вы слышали о деле Итон-Лэмбертов? — спросил Джонсон. — Это было три года назад.

Фамилия показалась Айзенменгеру знакомой, но и только.

— Супруги Итон-Лэмберт были найдены в своем доме в Ричмонде с перерезанным горлом, отец семейства (который был отчимом Елены) в гостиной, его жена в постели. На двери остались явные следы взлома, пропали фамильные драгоценности на сумму более тысячи фунтов. На следующий день полиция арестовала их сына Джереми Итон-Лэмберта. Обвинение утверждало, что это он убил родителей и обокрал их, инсценировав взлом. В качестве вещественных доказательств была предъявлена одежда Джереми с пятнами крови и запонки отца, найденные в его квартире.

Айзенменгер начал припоминать эту историю.

— А завещание было составлено в его пользу?

— Он должен был унаследовать четыреста тысяч, — подтвердила Елена.

— Джереми не признал своей вины, — продолжил Джонсон. — Его допрашивали два дня, после чего и было выдвинуто обвинение. Парня оставили под залог на свободе, а вскоре в саду его родителей нашли нож с отпечатками его пальцев. Суд состоялся через пять месяцев, и его, разумеется, признали виновным. Приговорили к пожизненному заключению и отправили в лондонскую «Уормвуд скрабз».

— И он умер в тюрьме? — спросил Айзенменгер.

Он вспомнил, что та история наделала много шума.

— Он покончил с собой, — сказала Елена каким-то странным отрешенным тоном. — После трех месяцев постоянных издевательств и насилия он перетер вены об острый угол металлической койки. Джереми держали в одиночке, и он лежал спиной к двери, поэтому не сразу заметили, что он истекает кровью.

Параллель с Тимом Билротом была очевидна, несмотря на разницу в обстоятельствах самих дел. Айзенменгер глотнул вина, с трудом уняв пробравшую его при этом дрожь. Он посмотрел на Елену и спросил:

— Но какое все это имеет отношение к делу Никки Экснер?

Ему ответил Джонсон:

— Полицейским, который обнаружил нож и указал мне точное место, где должна находиться запачканная кровью одежда, была Беверли Уортон.

Его слова намекали на многое, и если до сих пор Айзенменгер не мог понять, ради чего они собрались, то теперь испугался, потому что понял это слишком отчетливо.