Ася удивленно взглянула на меня и даже не нашла что ответить.

— Как ваше заседание? — спросила вдруг она, не спуская с меня глаз.

— Нормально, — небрежно сказал я, перехватывая сумку в другую руку. — Ты что, кирпичей туда наложила? Зачем ты таскаешь такие тяжести?

— Что значит нормально? — продолжала допытываться Ася, не обращая внимания на мои вопросы.

— Это значит, что будет создана комиссия, которая рассмотрит наши предложения и решит, стоят ли они чего-нибудь.

— И все?

— Ну, милая моя, это не так уж и мало.

— Я не о том… Что еще было?

— А, нашла о чем спрашивать… Обычная говорильня. Потом расскажу.

Наверно, мне плохо удавался мой небрежный тон, и Ася заподозрила что-то неладное. Но мне не хотелось сейчас говорить ей о своих неприятностях, и Ася не стала расспрашивать меня.

Мы пришли домой, я помог Асе раздеться, и она прошла на середину комнаты и стала оглядывать ее. Я подошел сзади и обнял ее. Ася покорно отдавалась моей ласке, прижавшись коротко остриженной головой к моей щеке.

— Хорошо у нас, правда? — вполголоса сказала она, не оборачиваясь.

— Да…

— Ты очень голодный?

— Угу…

— Сейчас я такой ужин сделаю…

— А я уже приготовил.

— Ну вот, — огорченно сказала Ася, высвобождаясь из моих рук. — А я накупила всего.

Я засмеялся:

— Ну и что? У нас еще целых два дня впереди, все съедим. Мне не хотелось, чтобы ты готовила сегодня. Ты же устала.

— А ты нет?

— Ну, я сегодня вообще весь день бездельничал. Даже на работу не ездил.

— Почему?

— Да так… Не хотелось.

Я отвел взгляд. Ася сказала:

— Димка, у тебя какие-то неприятности. В чем дело? Давай выкладывай.

Я рассказал ей о заседании Ученого совета и разговоре с Дубровиным.

— И что же теперь будет? — спросила Ася.

— Откуда я знаю… Обойдется как-нибудь.

Ася вздохнула:

— Ладно, давай ужинать.

После ужина мной вдруг овладело какое-то смутное беспокойство. Я не мог и самому себе объяснить, чем оно вызвано. Может быть, что-то насторожило меня в тоне Аси, в ее взглядах, а потом было мгновение, когда мне показалось, что лицо у нее стало точно такое же, как позапрошлым летом, когда она сказала мне, что не может поехать со мной.

…Это было нелегкое для нас обоих время неопределенных отношений. Мы оба понимали, что надо как-то решать нашу судьбу, и очень хотели и в то же время страшились последнего шага. Я уже сделал ей предложение, и она откровенно сказала, что ей и самой хочется выйти за меня замуж. Даже очень хочется, сказала Ася, но она боится, что это не очень-то хорошо будет для нас обоих, особенно для меня, и предлагала подождать. К счастью, мы не скрывали друг от друга своих сомнений; может быть, это в конце концов и оказалось решающим. Я хорошо представлял, что пугало ее, и не мог не признать основательности ее доводов. Это было связано с ее первым замужеством. Ася вышла замуж, когда ей было двадцать, и я помнил ее мужа — высокого, стройного, очень красивого. Выйдя за него, Ася перевелась на заочное и уехала с ним на Урал. А через три месяца она ушла от него и вернулась в Москву, и я очень хорошо понимал, почему она сделала это, но только потому, что никогда не мог понять, как она могла выйти за этого смазливого ребенка. Потом Ася с искренним удивлением говорила мне, что и сама этого не понимает, и делала вид, что не придает никакого значения этому «эпизоду».