|
Потом Ася с искренним удивлением говорила мне, что и сама этого не понимает, и делала вид, что не придает никакого значения этому «эпизоду». К сожалению, это было совсем не так, иначе я ничем не мог объяснить ее непреодолимого отвращения к замужеству вообще. Но если бы только это мешало нам… В то лето мы оба то приходили в полное отчаяние, то безудержно стремились друг к другу, считая часы и минуты, оставшиеся до встречи. А причина была такая, что говорить о ней было мучительно. Я долгое время делал вид, что причины этой и вовсе не существует, но Ася сама догадалась. И однажды ночью, когда мы молча лежали рядом, измученные и опустошенные, боясь прикоснуться друг к другу, она спросила:
— Дима, тебе это очень тяжело? — Что? — спросил я, еще не понимая, что она обо всем догадалась. — То, что я физически не удовлетворяю тебя, — неожиданно прямо и даже как-то грубо прозвучал ее ответ. Я хорошо помню, что очень испугался тогда. Испугался того, что она все поняла и решила, что с этим ничего нельзя сделать и нам лучше расстаться. Был у нас тогда долгий, откровенный разговор, и мне, казалось, удалось убедить Асю в том, что ничего страшного нет, она слушала меня и соглашалась, но смотрела как-то виновато… И вот сейчас когда мы сидели после ужина и говорили, мне показалось, что на какое-то мгновение лицо Аси стало таким же беспомощным и виноватым, как в тот вечер. Я спросил: — У тебя все нормально? Никаких неприятностей нет? — У меня? — удивилась Ася. — Нет, все хорошо. Но я уже окончательно уверился, что она что-то скрывает от меня. Ася сказала об этом в воскресенье вечером, когда мы лежали в постели. — Дима… — сказала она, и голос у нее был такой отчаянный, что у меня сразу сильно забилось сердце. Я ждал, когда она наконец скажет, но она молчала и только крепче обняла меня. — Что? — наконец с трудом выговорил я. — Меня посылают в Англию. Ну вот, подумал я, но еще не понимал, что это означает, и спросил: — Надолго? Я был уверен, что командировка будет самое большее на два-три месяца, но Ася сказала упавшим голосом: — На год. Она тихо лежала рядом, прижавшись ко мне всем телом, а я молчал, смотрел на замерзшие стекла, синие от лунного света, и ни о чем не думал. Потом я с каким-то недоумением повторил про себя: на год — и вспомнил, что не спросил ее, когда она должна ехать. — Когда тебе нужно ехать? — В апреле, — прошептала Ася так тихо, что я с трудом расслышал ее. В апреле, повторил я про себя, пытаясь догадаться, что из этого следует, и стал считать — январь, февраль, март… В апреле. Наконец я сообразил и спросил: — А до отъезда ты не можешь взять отпуск? — Я уже думала об этом. Я постараюсь. Я промолчал, мне просто нечего было сказать, я как-то вдруг отупел и не мог бы связать и двух слов и почувствовал сильную усталость, у меня сразу заболели все мышцы, натруженные за день лыжной ходьбой. — Когда ты вернешься, то станешь настоящей англичанкой и будешь говорить по-русски с лондонским акцентом… — Если тебе будет очень тяжело, я не поеду. — Ну вот, — невесело сказал я, — так я и думал, что ты скажешь это. Она ничего не ответила, я положил руку на ее вздрагивающую спину и прошептал: — Не надо, Асик. Нам ведь так хорошо было в эти полтора года… А потом будет еще лучше, ты же сама знаешь это… У нас ведь еще столько лет впереди… Она ничего не говорила и только крепче прижалась ко мне и скоро уснула. |
