Дубровин с досадой посмотрел на меня и спросил:

— Собственно, о чем ты думаешь? Как ты представляешь свою дальнейшую работу?

— Никак, — брякнул я.

Дубровин удивленно поднял брови.

— Ну-с, а, позвольте спросить, кто за тебя должен думать? Или ты решил, что все уладится само собой?

Я ничего не ответил. Дубровин озабоченно спросил:

— Ты что, нездоров?

— Нет.

И вдруг неожиданно для самого себя я сказал:

— Ася уезжает. На год.

— Куда?

— В Англию.

— Н-да, — протянул Дубровин. — Очень некстати, особенно сейчас.

Я с удивлением взглянул на него — мы никогда не обсуждали наши семейные дела.

— А почему особенно сейчас?

— Видишь ли, если все обойдется так, как я предполагаю, тебе предстоит нелегкая работа.

— А что вы намерены делать?

— Выделить вас в самостоятельную группу, конечно, — удивился Дубровин моей непонятливости. — Что же еще можно придумать? С Шумиловым вы работать не будете, это бесспорно, к себе я вас не возьму… Или тебя не устраивает такой вариант?

— Нет, почему же, — вяло отозвался я.

Дубровин подозрительно посмотрел на меня и продолжал:

— Теперь ты и сам должен догадываться, почему Ученый совет постарается отмахнуться от вашей идеи. Чтобы выделить вас, придется где-то доставать средства, время на ускорителе, людей. А сделать это можно только за счет других — дело, разумеется, скандальное и хлопотное, хотя при желании вполне осуществимое.

Он помолчал.

— И какой же выход? — безучастно спросил я. Меня самого удивляло мое равнодушие.

— Вся надежда на Александра Яковлевича. Даст он свое «добро» — и Ученый совет, не задумываясь, согласится и даже разбираться не станет. Подключим партком, люди там сидят неглупые, поймут.

— А если нет?

— А когда будет «нет», — рассердился Дубровин, — тогда и будем думать, что делать дальше.

Он встал из-за стола и подошел ко мне.

— Мне очень не нравится твое настроение. Возьми себя в руки. Времени у нас нет, а работы невпроворот. К Александру Яковлевичу нужно являться вооруженным до зубов. Что именно сейчас нужно делать, — мы уже наметили. Так что принимайся за работу.

Я рассказал им о разговоре с Дубровиным, и несколько минут они бурно выражали свою радость. Ольф провозгласил «осанну», а Жанна даже улыбнулась Валерию. Я выждал немного и изложил план дальнейших действий. Они сразу загорелись, схватили ручки и немедленно приступили к творчеству.

Про меня они забыли, и только когда я оделся, Ольф удивленно спросил:

— Ты куда?

— Домой поеду. Голова что-то болит.

— А-а… Ну, езжай.

О головной боли я сказал только для того, чтобы не пускаться в объяснения, но, когда приехал домой, и в самом деле почувствовал себя нездоровым, разделся и лег. Не было еще и четырех, но за окном уже начинались сумерки. Я прочел несколько страниц из «Фиесты» Хемингуэя, а потом заснул.

Разбудил меня поворот ключа в замке. По шагам я узнал Жанну и включил лампу над изголовьем. Жанна сняла пальто, прошла ко мне и села на постель.

— Я разбудила тебя?

— Так точно.

— Ну ничего, вечером вредно спать… Как ты?

— Нормально.

Она положила мне ладонь на лоб.

— У тебя температура. Мерил?

— Нет.

Жанна разыскала градусник и сунула мне.