— Мучается он.

— А кто ему велит мучиться? Что мне, в постель с ним лечь, чтобы он не мучился?

Когда Жанна сердилась, слог ее не отличался изысканностью.

И сейчас, когда я сидел в уголке на низком табурете и смотрел, как Жанна готовит ужин и накрывает на стол, мое тоскливое настроение начало проходить. Я очень любил смотреть, как она ходит, двигает руками, нагибается, ни у одной женщины я не замечал таких красивых, естественных и непринужденных движений.

— Ты в балетной школе не училась? — спросил я.

— Нет, с чего ты взял? — удивилась Жанна.

— Так… Красиво ходишь.

Она с недоумением посмотрела на меня и насмешливо улыбнулась:

— С каких это пор ты стал замечать такие вещи?

— Что я, совсем не человек, что ли… — попробовал я обидеться.

— Человек, конечно… Накинь на себя что-нибудь, человек, да не сиди у окна.

Я сходил за курткой и прихватил недопитую бутылку коньяку, стоявшую с прошлой недели.

Выпил я немного, всего одну рюмку, но вдруг опьянел. Так иногда бывало со мной — от усталости, нервного напряжения. Я знал, что не умею пить, и, когда собиралась какая-нибудь компания, всегда следил за собой и сразу прекращал пить, как только чувствовал первые признаки опьянения. Но сейчас я просто не мог поверить, что окосел с первой рюмки, и выпил вторую только для того, чтобы доказать себе, что я не пьян. Чай мы пошли пить в большую комнату, удобно устроились в креслах, и только тогда я убедился, что пьян. Я говорил почти беспрерывно, и по озабоченным взглядам Жанны видел, что болтаю всякую чепуху, но никак не мог остановиться. Кажется, я говорил ей о том, какая она красивая и как хорошо, что мы настоящие друзья и у нас такие простые, ясные и нужные для нас обоих отношения.

— Ведь и тебе это нужно, да? — спросил я, сам не зная, что надо подразумевать под словом «это».

Жанна сказала «да» и потом еще что-то, чего я не понял. На глаза мне попался рисунок Ольги, я стал пристально рассматривать его, словно видел впервые, и пытался вспомнить, когда она рисовала его и каким образом он попал ко мне. Вспомнить не удалось — рисунков Ольги у меня было много, и я начал рассказывать Жанне о том, какая Ольга была красивая и хорошая и какие мы с Ольфом подонки, что потеряли ее из виду и ничего не знаем о ней.

— Иди спать, — донесся до меня голос Жанны, и я покорно сказал:

— Сейчас.

Но я даже не двинулся с места. Жанна подошла ко мне, положила руки на плечи и, кажется, хотела приподнять меня, но я не вставал. Она наклонилась ко мне и повторила:

— Иди спать.

Я смотрел на ее лицо, склонившееся ко мне, — прекрасное, чуть смуглое, с большими черными глазами, яркими полными губами, тонкими, причудливо изогнутыми посредине дугами бровей, — и совершенство ее красоты вдруг ошеломило меня.

— Бог мой, какая ты красивая, ты даже не знаешь, как приятно смотреть на тебя, а твои руки… Ты знаешь, что такое твои руки? Это же чудо из чудес, таких рук больше ни у кого нет…

И я целовал ее руки, прижимал их к себе, упиваясь их теплотой, я взял ее ладони в свои и провел ими по лицу, наслаждаясь их прикосновением к моим губам, и говорил ей:

— Не уходи, пожалуйста, не уходи… Ты хоть понимаешь, что такое твоя красота? Что по сравнению с ней все наши уравнения, вся эта научная дребедень? Это же любой дурак может вызубрить. А по какой формуле создана твоя красота?

Я обхватил руками спину Жанны, прижался лицом к ее груди и почувствовал, как ее руки обняли мою голову, услышал ее быстрый влажный шепот:

— Ну что ты говоришь, Дима.