Сходить к Грибову? Но как объяснить ему свое состояние? И разве только в этом дело? «Какие у вас отношения с женой?» Он наверняка задаст этот вопрос, а что отвечать? Что он не знает, не понимает?

Он действительно ничего не понимал — ни своего отношения к Асе, ни, в еще большей степени, ее отношения к нему. Было лишь ясное ощущение того, что что-то изменилось. И теперь Дмитрий уже почти со страхом ждал ее приезда и думал иногда: лучше, если бы она сейчас не приезжала…

А в группе работа шла полным ходом. Дмитрий почти не принимал в ней участия. Его просто информировали о том, что сделано. Оставалось совсем немного, и теперь Дмитрия пугало уже другое — что дальше? Закончат обработку результатов, ну, еще на месяц разъедутся в отпуск, а потом? Он — руководитель группы, и в первую очередь ему придется решать, над чем работать дальше. А что он может им предложить? Одну из своих бредовых идей? Сообщить, например, что вся, или почти вся, ныне существующая теория элементарных частиц представляется ему в корне неверной и надо искать какие-то другие пути? То-то физиономии у них будут. Или предложить одну из тех куцых побочных идеек, которые в изобилии появляются во всякой значительной работе? Но это же только отходы, и уж он-то сам в любом случае заниматься этим не станет…

В начале июня пришел к нему Мелентьев и сказал:

— Разговор есть, Кайданов.

— Садись.

Мелентьев сел, вытащил бумагу, медленными движениями развернул ее и положил на стол:

— Вот, читай.

Это было заявление об уходе.

Дмитрий несколько секунд молча разглядывал его.

— Самое сложное в обработке я сделал, — сказал Мелентьев. — С остальным Ольф справится.

Дмитрий, не поднимая на него глаз, кивнул, написал внизу «не возражаю», поставил число, подпись и только тогда спросил:

— Куда думаешь идти?

— Еще не знаю, — сказал Мелентьев, внимательно разглядывая его. — Наверно, в Москву вернусь… А ты, я гляжу, не очень-то удивлен.

— Нет.

Мелентьев усмехнулся.

— Считаешь, что так все и должно было кончиться?

— Вероятно.

— Вон как… — Мелентьев покрутил головой и полез за сигаретами. — Это почему же, если не секрет?

Дмитрий промолчал, устало подпер рукой тяжелую голову.

— И давно ты так думаешь? — продолжал допытываться Мелентьев. — Не с первого же дня?

— Какая разница?

— Ну все-таки… Плохо ли, хорошо ли, а почти три года вместе отработали. Это же все-таки срок, и немалый. Что молчишь?

— А что говорить?

— Или — неподходящее время для разговора я выбрал?

— Пожалуй.

Мелентьев помолчал и жестко сказал:

— Может, и так, но когда-то мы еще увидимся… Хочется мне напоследок кое-что сказать тебе.

— Говори.

— Жаль, разговор в одни ворота будет… Ну, да ладно, и то хлеб. Так вот, Кайданов, если ты считаешь, что я ухожу потому, что в наших с тобой стычках твою правоту признал, то — ошибаешься.

— Ничего я не считаю, — Дмитрий поморщился.

— Да? Уже хорошо, хоть и не совсем верится.