— Ух, помогло. Да пей же!

Я чокаюсь с ним, он глубоко затягивается сигаретой, осушает остаток пива, а потом выдыхает дым. Затем снова перевешивается через стойку:

— Еще два!

Бармен едва поворачивает голову в нашу сторону.

Йоханес стучит кружкой по стойке, она не разбивается.

— Пива, пива, пива!

С безумным усилием бармен отрывает тело от стойки, на которой он возлежал. В этот раз идет к нам еще медленнее, словно надеется, что мы исчезнем, прежде чем он дойдет.

Смотрит с ленивым раздражением.

Йоханес снова бабахает своей кружкой по стойке:

— Налей-ка нам пива, принцеска!

Бармен хочет что-то сказать, но тут Йоханес встает со стула и смотрит ему прямо в глаза.

Таким взглядом: мне-все-пофиг-я-больной. Один из тех взглядов, что никогда как следует не выходят в кино.

Бармен молча возвращается и наполняет кружки.

— Большие!

Он ставит перед нами пиво, избегая смотреть в глаза. Я кладу деньги на стойку, но он их не берет, он уже в другом конце бара.

Мы чокаемся, и Йоханес снова осушает полкружки.

— Самое худшее — это зима, ненавижу зимы. Я до сих пор не чувствую пальцев ног, они до сих пор как заморожены.

— Суровая зима была?

— Я чуть не откинул копыта. Люди думают: ой, как здорово, у нашей принцески будет Рождество со снегом, с санками и прочим говном. А тут я лежу, как долбаный Дед Мороз. Ты знаешь Эгона?

— Эгона? Нет вроде.

— Эгон был слеп на один глаз. Мы его называли Пират Эгон, он это ненавидел.

— Может быть… я не уверен.

— Да, так они нашли его, он валялся где-то, притащили и отмыли. И он от этого помер. Он много лет не мылся, и чертова вода из него вышибла дух. Он просто не переносил этого. Годами ходил с защитным слоем грязи… Я буду следующим, не думаю, что доживу до зимы. Тогда можешь занять мое место у Центрального вокзала.

— Почему ты не хочешь лечь в больницу, хотя бы на зиму?

— Лечь в больницу?.. Ты, наверное, больной.

— Ты бы выжил, не исключено, что тебе даже жилье подыщут…

— Никто не будет мной командовать. Никогда, больше никогда.

— Разве это не лучше, чем то, что сейчас?

Он смотрит на свою свободную руку и приглушенно отвечает:

— Нет…

Поворачивается ко мне на барном табурете и смотрит прямо в глаза:

— Знаешь, что они делали с Йоханесом?

— Нет.

Его голос становится более проникновенным, ему важно, чтобы я понял, что он говорит. Его нищенская рука, та, что не в кармане, чертит в воздухе круги.

— Он был просто ребенком, маленьким мальчиком. А они сказали ему: ты не должен жить с папой и мамой, для тебя это плохо, теперь ты будешь жить с нами.

— Йоханес…

— Ты будешь жить с нами, мы будем с тобой хорошо обращаться… Правда хорошо… И ты будешь называть меня папой, Йоханес. Мы должны быть уверены, что Йоханес здоров, папа тебя посмотрит. Давай посмотрим, Йоханес, папа должен посмотреть, все ли с ним в порядке. Папа тебя обследует…

— Ты очень громко говоришь…

— Вынь его, Йоханес, и папа посмотрит, мы просто посмотрим, все ли в порядке…

— Йоханес, может, нам…

Я кладу руку ему на плечо, пробую успокоить его, но он далеко отсюда, он говорит, и изо рта летят брызги.

— А теперь посмотри на папочкин, Йоханес, можешь его пощупать. Давай посмотрим, не вырастет ли он у тебя во рту. Ласкай его, Йоханес, это твой друг пожарный шланг, маленький пожарный шланг.