— Куда мы идем?

— Узнаешь…

— А нам вообще надо…

— Не задавай столько вопросов. Надо было тебе кольцо в нос продеть…

Мы доходим до Кристиансхаунс-Торв, и Анна ловит такси, чуть нас не задавившее. За рулем молодой пакистанец. Когда мы усаживаемся сзади, он приглушает пакистанскую попсу и спрашивает, куда ехать.

Анна нагибается вперед и шепчет ему что-то на ухо.

— Пусть это будет сюрпризом.

Он смеется, глядя на нас в зеркало заднего вида, газует и поворачивает. Мы проезжаем Ратушную площадь. Погода хорошая. По-моему, до того как я проснулся, шел дождь, но сейчас солнечно. В конце пути Анна просит меня закрыть глаза. Сначала я отказываюсь, мне не нравится в машине, и я не люблю закрывать глаза, даже когда сплю. Один психиатр занимался со мной упражнениями на доверие; не знаю точно, что случилось, но когда меня успокоили и я снова лежал в постели, то обнаружил, что до сих пор сжимаю в руке его раздавленные очки. Но Анна настаивает, и я ей уступаю, мне и самому любопытно. Такси въезжает на тротуар, и мне разрешают открыть глаза. По-моему, вход переделали, но я сразу узнаю зоопарк.

— Прямо как в детстве. Что скажешь?

— Сто лет здесь не был.

Шофер со смехом поворачивается:

— Привет тиграм.

Мы платим, он желает нам хорошей прогулки и газует. Мы встаем в очередь рядом с детьми, нетерпеливо переминающимися с ноги на ногу, держащими за руки пап и мам.

Анна покупает билеты, и мы заходим. Кажется, перенесли и магазин сувениров, но запах диких зверей и их дерьма все тот же. Мы подходим к клетке с обезьянами, и я узнаю все. Большой ящик с прозрачной стеной из исцарапанного плексигласа на деревянных столбах. Он похож на маленькую квартиру. Ребенком я представлял себе, что живу там, наливаю молоко в хлопья, читаю журнал, а народ стоит и смотрит. Обезьяна сидит на полу, ее плохо видно. Она чешет спину, чешет между ног, но в основном просто сидит и смотрит. В потолок, на нас и снова в потолок.

Анна берет меня под руку, и мы спускаемся к слоновнику. В действительности слоны всегда оказываются намного больше, чем представлялось. В детстве они были как небоскребы с хоботами. Анна тянет меня дальше.

— Пойдем, нам нужно к бегемотам.

Я унюхиваю бегемотов еще до того, как мы открываем дверь. Внутри вонь такая сильная, что саднит в горле. Глаза Анны сияют.

— Это мои любимые звери.

— Черт, как воняет.

— Воняет, но погоди-ка, сейчас начнется веселуха.

Мы смотрим на животных, больших и тяжелых, по ним не скажешь, что они догадываются о нашем присутствии. Анна подходит вплотную к клетке:

— Сри, дурак несчастный!

Бегемот лениво поворачивается и смотрит на нее.

— Давай, сри!

— Анна…

Юная пара, стоящая рядом, смотрит на нее такими глазами, как будто она дикий зверь, вырвавшийся на свободу.

— Ты хочешь, махинища, тебе же давали травку, сено, а теперь тебе нужно облегчиться.

Я беру ее за руку, так дружелюбно-снисходительно, в стиле «мы же хотим тебе добра», как это делали санитары, когда мы слишком громко разговаривали.

— Анна, может, он просто не хочет…

— Да у тебя в животе урчит, давай же, тужься, черт возьми! Тужься!

— Анна, что ты делаешь?

— Хочу, чтобы он покакал…

— Это я уже понял. А почему ты хочешь, чтобы бегемот покакал, Анна?

— Ты когда-нибудь видел, как какает бегемот?

— Нет… вроде не видел.

— Это очень смешно. Когда они какают, то машут хвостиком как пропеллером и забрасывают говном всю стену.