Фил: Потом. Сначала поднимемся в жилую часть.

Лив: Не знаю… Ты чувствуешь этот запах?

Фил: Ага, тут сто лет не проветривали. Давай поднимемся по лестнице.

Лив: Уф, эти ступеньки… Как они скрипят, жуть просто.

Фил: Старый дом, боже ты мой. Только не наложи в штаны.

Лив: Ненавижу тебя, честное слово. Ладно, следующая дверь. Ты идешь?

Фил: Я прямо за тобой, не бойся.

Лив: А, это кухня.

Фил: Посвети вокруг, чтобы было видно.

Лив: Кухонный гарнитур еще на месте, но у одного из шкафчиков дверца слетела с петель. Плита накрыта панелью. И смотри – на полу отпечатки. По ним видно, где раньше стояли студия и обеденный стол.

Фил: Подожди, я резкость настрою… Посвети сюда телефоном.

Лив: На столешнице стоит кружка.

Фил: Секунду, наведу камеру…

Лив: Как-то грустно, не находишь?

Фил: Что именно, кружка?

Лив: Ну да. Может, Тео Новак сварил себе напоследок кофе и, сидя где-нибудь в тишине, принялся вспоминать годы, которые провел здесь с семьей. Потом встал и покинул дом – навсегда…

Фил: Слезовыжимательная пауза. Время доставать платочки.

Лив: Ну а что? Такое вполне возможно!

Фил: Да я не спорю, просто звучит слегка мелодраматично. Хотя… кто знает.

Лив: Фил…

Фил: Секундочку, я только…

Лив: Фил!

Фил: Ну что такое?

Лив: Кружка!

Фил: Что с ней?

Лив: Внутри кофе.

Фил: Значит, наш дорогой Тео уехал отсюда в спешке.

Лив: Не в этом дело! После стольких лет кофе давно испарился бы… Да подойди уже, черт возьми!

Фил: Ладно-ладно. Что там у тебя?

Лив: Кружка… Она еще теплая.

ДАНИЭЛЬ

По дороге на работу я специально заехал в супермаркет – при том, что уже опаздывал. И вот теперь стою, как идиот, с четырьмя банками шоколадного пудинга в одной руке и букетом роз – в другой. Чувствую, как дергается левый глаз, а все тело сковывает противное, липкое ощущение. Ненависть. Безысходность. Опять. Снова и снова. Это никогда не закончится. Они все одинаковые. Как я мог хотя бы на секунду подумать, что она другая? Как мог купиться? Довериться ей? Чертова лицемерка!

Анна усмехается, словно только что одержала победу. Она медленно, с подчеркнутой неторопливостью поднимается с края кровати и гладит госпожу Лессинг по плечу. То, что Анна – змея, для меня не новость. Но то, что госпожа Лессинг повелась… разрывает меня на части. А ведь я специально заехал в супермаркет, чтобы сделать старушке приятное. Потом помчался на работу, заступил на смену и направился прямиком в палату 316, ожидая увидеть госпожу Лессинг в постели – бледную, спящую, как и все последние дни. Я уже представлял, как осторожно разбужу ее и покажу, что принес, – пудинг и розы. Представлял, как покормлю и поставлю цветы в вазу на тумбочку, чтобы госпожа Лессинг смотрела на них и знала: она не одна, рядом есть человек, которому она небезразлична. Как же я волновался за нее всю последнюю неделю! Как надеялся, что она пойдет на поправку! Мне хватило бы, если б она снова смогла со мной разговаривать. Как мама тогда, когда лежала в кровати, – слишком больная, чтобы цепляться за гордость, но еще достаточно вменяемая, чтобы сосредоточиться на том, что по-настоящему важно. С ясным разумом и смиренным сердцем. Какое это было чудесное время… Я с радостью пережил бы нечто подобное с госпожой Лессинг.

Но она была в порядке. Сидела в кровати с подушкой под спиной, в накинутом поверх ночной рубашки кардигане, с очками на носу и газетой на коленях. Именно в таком виде я и застал ее, когда открыл дверь. А еще – погруженной в беседу с Анной. Они меня не слышали; я специально вошел тихо, думая, что госпожа Лессинг еще спит.