После удачи с теоретической механикой Папуля разговорчив, возбужден, склонен до дискуссий и в наш разговор охотно вмешивается, а мы… Мы на своем стоим:

– Андрей Андреевич, Папуля, отчего вас прозвали Четырежды коронованным? Отвечайте, о вы, досрочно снявший с плеч теормеханику!

– Минуточку, товарищи, минуточку! – увлеченный другим, отмахивается Папуля. – Если я правильно понял ребят, то нас интересуют не только причины благоприятного микроклимата в нашей бригаде, то бишь в команде «Загни гвоздь», но и другие, сугубо теоретические вопросы…

Он по-прежнему взволнован удачей и воодушевлен, и строй речи у него еще, если можно выразиться, по-прежнему экзаменационный.

– Итак, мне чудится, что полемика развернулась вокруг наикрупнейшего вопроса – как сопоставить и совместить благополучие индивидуума с благополучием других, то есть коллектива. Человек и коллектив – не так ли стоит вопрос? Так? Моменто – так выражаются наши друзья-итальянцы… Папулю слушают так охотно, как велеречивого лектора, разглагольствующего на тему «Любовь и дружба в нашем обществе», и даже мастер Юрий Семенович Хлопов вперяет в Папулю тускловато-грустный взгляд.

– Статью Роже Гиберта в «Ла ви увриер» мы читывали, его комплименты в наш адрес принимаем, но Гиберт забывает об одной наиважнейшей вещи! – горячится Папуля. – Вот мы, сидящие перед вами, рожденные в пятидесятые годы и в конце сороковых годов, невольно для себя воспитаны так, что способны стимулы для работы на общество воспринимать как личную, индивидуальную потребность… Перевожу на простачка! Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать, а ведь мы выросли в обществе, где все трудятся…

– В точку, Папуля, – серьезно поддерживает его Вера Федосеева. – Судак клюнул – не упусти!

– Постараюсь, Вера, – обещает Папуля. – Нам ведь вот что важно – все вокруг меня работали с тех пор, когда я под стол ходить пешком перестал и выводы делать научился… Отец и мать работают, да и хорошо, знаете ли, работают, соседи по дому на завод в седьмом часу укатывают, весь город, короче, трудится, и мне, мальчонке, это с младых ногтей кажется таким же естественным, как дышать, есть, спать, умываться… А ведь в обществе Роже Гиберта полным-полно официально от труда освобожденных субчиков – рантье, бездельники-наследники, жучки с бегов, спекулянты и так далее… Вот он, Роже Гиберт, наш искренний, кстати, поклонник, и поражен тем, что мы не можем без общественно полезного труда существовать… Пусть это звучит преувеличенно-торжественно, но наш брат привык и стремится реально отрабатывать свое собственное право на существование, а без ежедневно приносимой пользы для общества права у человека на счастливое существование нет и быть не может… Вот! Я лекцию прочел – прошу простить за сие безобразие… Слава, подвинься, рядом с тобой сяду, чтобы охладиться… О, дождишко-то кончился, и звезды во все лопатки сверкают – в воскресенье, граждане, всей когортой валим на пляж…

После выступления Папули наступает тихая думающая пауза, которую опять нарушает иронический бас Славы Меньшикова:

– Вы только не подумайте, что на всем конвейере такая же тишь и благодать, как у нас в бригаде! Вы не сделайте ошибочного вывода, что и в нашей бригаде все тишь и благодать… О! Трудностей – вагон и маленькая тележка. Вера Федосеева его тут же поддерживает:

– Правильно! Мне довелось работать в бригаде, где дня не было, чтобы ребята меж собой не перецапались и чтобы брак не шел кошмарным потоком… Дрянной, отвратительный был микроклимат в этой бригаде – смотреть на работу было мерзко… Ух!

Влажный уличный воздух, что проникает сквозь окно-стену, шевелит волнистые легкие волосы Папули, его возбуждение постепенно проходит, и мы с Семеном Табачниковым опять дружно наседаем:

– Так за что вас, Папуля, прозвали Четырежды коронованным?

За бригадира отвечает Галина Чистова – опять вдруг серьезная и даже глубокомысленная.